Дом Солнц
Шрифт:
Куратор хотел лишь потрогать «Лентяя». Несколько часов он водил рукой по кораблю, ощупывал, поглаживал, словно убеждаясь, что это не призрак, а потом отстранился.
Снова зарокотал голос, которого я не слышал одиннадцать с лишним лет. Куратор времени явно не ощущал.
— Шаттерлинг, ты один. Ты прилетел один.
— Мы странствуем поодиночке. Ну, если гостей нет. Спасибо, что пустили меня сюда.
Голос рокотал, а на лице гиганта не дрогнул ни один мускул. Впрочем, я не сомневался, что говорю с куратором. Насчет других не знаю, но речевую функцию его рот явно не выполнял.
Гигант
— Шаттерлинг, ты очень терпелив.
— Да, куратор, мне советовали запастись терпением. — Я знал, как легко прогневить Вигильность, считал каждое слово гранатой, которую могут швырнуть мне в лицо. — Это правильное обращение?
— Для тебя — да, — ответил куратор. — Тебя называют только шаттерлингом Горечавки или есть другое имя?
— Я Лихнис.
— Расскажи о себе, Лихнис.
Так куратор услышал мою краткую биографию.
— Родился я шесть миллионов лет назад одним из клонов Абигейл Джентиан, Горечавки. В самых ранних своих воспоминаниях я маленькая девочка, живущая в огромном страшном доме. Дело было в тридцать первом веке на планете Золотой Час.
— Ты прожил долгую жизнь, дольше многих разумных существ, включая Предтеч.
— Мне очень-очень повезло. Повезло родиться в Линии Горечавки. Повезло прожить столько лет, практически их не почувствовав.
— Разве долго жить — это плохо?
— Я не об этом. Мозг у меня почти такой же, как у древних людей в их бытность охотниками-собирателями. Усовершенствовали его лишь для обработки воспоминаний и приема нитей — сообщений других шаттерлингов. Но глубинных структур Абигейл не меняла. Мой мозг попросту не приспособлен для столь длительного существования.
— Ты сойдешь с ума.
— Ну, помощь специалиста точно понадобится.
— Тебя наверняка интересует, как справляемся мы. Кураторы славятся долголетием. В отличие от вас и поздних краебежцев мы не сжимаем время, чтобы века протекали быстрее.
— Видимо, вам и так неплохо.
— Ты уверен?
— Само существование Вигильности доказывает, что сложности гипердолголетия вы преодолели. Ни одна звездная цивилизация не существовала так долго.
— Кому нужна недолговечная Вигильность? Долгую службу мы несем в полном одиночестве, впрочем с самого начала понимая: потребуется терпение и готовность к долгим наблюдениям.
— Вы — ровесник Вигильности?
— В этом случае, шаттерлинг, мне было бы пять с лишним миллионов лет.
— Мне почти шесть.
— На самом деле нет. Родился ты давно, но по-настоящему прожил лишь пару десятков тысячелетий. Ты как книжный червь, пробуравивший страницы истории, согласен?
— Какое меткое сравнение!
— Ровеснику Вигильности пришлось бы пропустить все эти годы через себя. Я стал бы древнейшим организмом в галактике.
— Разве это не так?
— Я не старейший куратор и до сих пор расту. Все кураторы растут. На заре своей цивилизации мы нашли рецепт биологического бессмертия. Постоянный рост — необходимое условие. Существуют другие способы, но мы остановились на этом.
— Есть кураторы крупнее вас?
— Разумеется, только ты их не увидишь. Они живут в самых больших узлах с самыми важными
Встреча с гигантом меня не смутила, хотя разобраться во впечатлениях удалось не сразу. В космотеке содержалось много информации о размерах кураторов, но она была так противоречива, что доверия не вызывала. После отлета с Вигильности я поневоле должен был внести вклад в общую сумятицу, а следующий путешественник, скорее всего, увидит нечто совершенно иное.
— Вы постоянно носите скафандр? — спросил я.
— Нет, не постоянно. Вряд ли ты в курсе, но дышим мы не воздухом, а жидкостью. В определенных условиях мы выживаем без скафандров, хотя оборудовать каждый узел компрессионной камерой слишком хлопотно. Со временем мы вырастаем из скафандра и перебираемся в больший, оставленный куратором постарше. Я живу в этом скафандре более сотни тысяч лет, и он мне еще не тесен. Прежде его носили множество кураторов. «Старый», — скажешь ты. Зато он очень крепкий и прослужит еще не одному.
— Другие Горечавки считают мой корабль старым, а мне он нравится.
— Вот, это самое важное.
— Куратор, не желаете взглянуть на мою космотеку? Ничего интересного вы в ней не увидите, но должен же я вас чем-то отблагодарить!
— Космотека транспортабельна? В твой корабль я точно не помещусь.
— Я могу ее вынести.
— Меня это вполне устроит. Приготовься и выноси ее. Не торопись — у нас тут спешка не в почете.
Я предчувствовал, что понадобится скафандр, и заранее дал синтезатору соответствующие команды. В скафандре у меня началась клаустрофобия, я даже мазохистом себя почувствовал. Перебрасывание куда проще.
Скафандр старательно под меня подстраивался. Я выплыл из заднего шлюза — давненько его не использовали! — и прежде, чем нырнуть в вакуум отсека ожидания, глянул на корпус «Лентяя», покрытый боевыми шрамами и царапинами. Новые шестиугольные чешуйки уже пробивались на обшивке и сливались в кружево свежего эпидермиса. В правой руке я сжимал рифленый фиолетовый цилиндр космотеки. Посредине — в месте, где космотека соединялась с кораблем, — блестел золотой поясок интерфейса. Казалось, я несу нейтронную звездочку, полную знаний и мудрости.
— Шаттерлинг, долго ли этот скафандр способен тебя поддерживать?
— Надеюсь, достаточно долго.
— Вели кораблю ждать твоего возращения. Он ведь может обходиться без пилота?
— Уже велел.
— Доверься мне и держись.
Куратор протянул руку и осторожно сомкнул пальцы вокруг моего тщедушного тела. Скафандр заскрипел — меня вместе с космотекой потащили к огромному лицу. Лишь тогда в кольце, соединяющем шлем куратора с торсом, я заметил сопло. Открылся шлюз, и меня затянуло в небольшой трюм. Вытесняя вакуум, хлынула соленая розовая жидкость. Скафандр провел анализ: окружающая среда кишела длинноцепочечными молекулами.