Дом в центре
Шрифт:
Названия музеев расширяли мои познания о местной географии. Больше половины городов были мне незнакомы. Не было Парижа! Я полюбопытствовал. Париж здесь назывался Лютецией, и его музей выглядел беднее Лувра.
Мое внимание привлекла фотография: «Зал холодного оружия». Я глянул на обложку книги: «Музей прикладного искусства. Шомрон». Шомрон? Еще один новый город и, возможно, новая страна. Наверное, где-то в Юго-Восточной Азии. По звучанию похоже: Шом-рон, Ран-гун, Пном-пень…
«Пень пнем», – подумал я и подозвал наблюдавшего за мной охранника, ставшего в последнее время и искусствоведом-географом.
– Шомрон? –
У нас, тех, кого не пускали в Израиль, помниться, называли, отказниками. Отец как-то обмолвился, что двум-трем он помог, через Дом перетащил их куда надо, наплетя невероятных баек и продержав два дня в полной темноте (для маскировки). Ну, отец, он авантюрист известный. А я… известный дурак. Заблудился в трех соснах, потерял родной вариант, клюнул на приманку и сел на цепь. Если еще потребовать, чтобы меня выпустили в Израиль… Точно, когда они поймут, что мой дар нельзя присвоить, они меня убьют, чтобы не достался никому. Например, Израилю.
Я принялся листать книгу о музее, мечтая, что когда-нибудь мне самому удастся пройтись по его залам.
То ли терпение тюремщиков иссякло, то ли на них надавило какое-то высокое начальство (меня держали на Новгородчине, а столица же была в Бирке, в Скандинавии), но меня стали пугать. Забрали книги, два дня почти не кормили. Потом пришли новые, свирепого вида мужики и потребовали, чтобы я все рассказал, а то они со мной сделают следующее… Я здорово струхнул. Обещания были серьезными, особенно неприятно было то, что обещали сделать с яйцами. Ну, что, рассказать всю правду про Дом? Я представил, как местные коммандос пытаются ворваться в Дом этого варианта. Скорее всего, после моего признания он исчезнет из Бирки и возникнет в другом городе. А со мной, после неудачных поисков в Балтийской столице, сделают все, что сулили. И даже если вдруг пожалеют и отпустят, то Дом меня, как предателя, не примет.
Вышло по-другому. В разведке имелся способ, более гуманный, чем пытки. На следующий после угроз день ко мне явились те же мужики и двое в голубых халатах. По проверкам моей психики я уже знал, что так одеваются врачи. Один из мужиков оскалился: – Ну что, не хочешь говорить? Теперь ты нам все скажешь.
Меня схватили, прижали к нарам. При всей моей силе я ничего не мог сделать, держали профессионалы. Один из докторов вытащил огромный шприц, второй взялся готовить вену на моей левой руке. Ввели, отпустили.
Я не почувствовал в себе никаких изменений, но, наверное, наркотик действовал не сразу, поэтому меня ни о чем и не спрашивали. В первые секунды я обреченно подумал, что уже сейчас-то мне не по силам ничего изменить, и я могу успокоиться. Потом пришла другая мысль, очень логичная, еще более успокаивающая, а потому – приятная: «Для Дома, создающего целые миры
Я, наконец-то, понял, что такое настоящий кайф. Это не опьянение, это не близость с женщиной. Это невесомость! Я парил. Вокруг меня звучала чудесная музыка человеческих голосов. Каждый звук – музыкальный аккорд. Они хотят, чтобы я подпевал? Я могу, я могу даже позвать кого-нибудь, чтобы пел с нами. Ветер сможет выть. Ветер, где ты? Ау-у!
Тело было легким, как воздушный шарик. А шарики полагается привязывать. Вот меня и привязали. Четырьмя стальными цепями, за руки и за ноги. А разве у шариков бывают руки и ноги?
Мне стало интересно, сколько у меня рук и ног. Кажется, их больше, чем должно быть. Ах, вот в чем дело! Это же не руки-ноги, это лапы, я же пес, Ветер, у меня много-много лап. И хвост. Конечно, хвост, как же мне без хвоста? Смотрите, я могу шевелить хвостом. Пусть только кто-то попробует отрезать мне хвост. Не позволю! Р-р-р-р-р!
Рычать неудобно, першит в горле. Я не Ветер, я не пес, я пошутил. А кто я? Человек. Я? Человек? Не-ет. Я – что-то другое. Есть что-то очень похожее на человека. Папа мне говорил, кто я, но я забыл. Как выяснить? Это где-то глубоко-глубоко во мне.
Я увидел огромную саблю, кувыркающуюся в воздухе. Вначале я испугался, что мне этой саблей отрубят хвост, потом вспомнил, что хвост мне уже отрубили. Давным-давно. А сабля висит в музее. На стене. И еще много сабель. И топоров, и булав, и мечей, и копий, и этих… как их… алебард. В этом… как его… Шомроне.
Я понял, что должен найти себе хороший топор, чтобы меня никто не обидел. Неважно, что с моим хвостом, но если у меня будет хороший топор, то я сам кому угодно отрублю не только хвост, но и что-то еще.
Я сделал то, что должна была сделать порядочная собака: залаял, завыл. Потом понял, что запутался. Какая, к черту, собака? Я же человек, и могу взять в этом музее все, что угодно, например, мой любимый топор.
Вокруг залаяли и завыли. Я выключил слух, как выключают радио. Я летал очень далеко, хорошо бы подремать.
Мне приснилось, что я в школе, на уроке испанского языка. От меня требуют, чтобы я по-испански рассказал о походе в рыцарский зал Эрмитажа. А мне так хотелось спать…
Меня трясли за плечи дергали за одежду. При этом что-то кричали по-испански, или очень похоже. Я открыл глаза, сел. На полу… Без цепей… В музее, в оружейном зале… Точь-в-точь, как на фотографии из книжки. Где здесь мой топор?
Меня окружало несколько человек, бурно жестикулирующих, темноволосых и довольно смуглых. Женщина и трое мужчин. Я попытался встать, но удалось подняться только на четвереньки. Неужели я, все-таки, собака?
Нет, в гладком до зеркальности гранитном полу отражался хоть зверски всклокоченный, но человек. Серега Кононов, собственной персоной. А вот с чувством равновесия у меня явный непорядок. Только попытаюсь выпрямиться – шатает, как при землетрясении.