Дом в Эльдафьорде
Шрифт:
Все трое были в комнате Йолина, и Терье, не обращая внимания на плач мальчика и дикий страх Сольвейг, кричал:
— Мальчишка был спокойным последние дни. У тебя есть еще! Дай ему снадобье, говорю тебе! Дай, пока у тебя есть еще достаточная доза!
— У меня больше ничего не осталось, клянусь! — воскликнула Сольвейг. — Отпусти меня, мне больно!
— Ты лжешь! Ты со своим жалким слюнтяем Эскилем дурачишь меня. Дай мальчишке снадобье, и он упокоится навеки! Неужели ты не понимаешь, что только продлеваешь его мучения?
— Если бы я только
— Да, и что же в этом плохого? Ведь дом-то принадлежит вам. Разве я построил для тебя плохой дом?
— Для меня? Я даже не видела тех денег, которые ты получаешь от квартирантов!
— Ты живешь в моем доме. Отправляйся-ка жить наверх!
Распахнув дверь, Эскиль дерзко спросил:
— Что здесь происходит?
Стоя возле постели, Сольвейг пыталась загородить мальчика от разъяренного Терье.
— Не вмешивайся не в свое дело, сопливый щенок! Пошел вон из моего дома! — прорычал Терье.
— Этот дом принадлежит также Сольвейг и Йолину.
— Вовсе нет! Они могут убираться отсюда в Йолинсборг!
Презрительно повернувшись спиной к Эскилю, он попытался вытащить мальчика из постели. Тот в страхе закричал.
Эскиль был человеком покладистым и сдержанным. Но теперь он всем своим существом чувствовал, что Терье зашел слишком далеко. Схватив Терье за плечи, он развернул его к себе. Изо всех сил он оттолкнул Терье от постели и прижал его к стене, не думая о том, каким слабым и изможденным был он сам после длительного пребывания в тюрьме и последующей тяжелой болезни. Гнев придал ему силы и смелость, чтобы наброситься на куда более крепкого, чем он, Терье.
— Если ты еще раз хоть пальцем тронешь Йолина, я пойду к ленсману и скажу ему, что ты совершаешь преступление против закона, запомни это!
Красивые глаза Терье сверкнули, он тоже пришел в ярость.
— Берегись, сопляк! Ты не заплатил мне за три последних дня! Я могу вышвырнуть тебя вон!
— Пожалуйста, сделай милость! Тогда ты не узнаешь, что мне известно о местонахождении сокровищ.
Эти слова возымели действие. Он почувствовал, как мускулы Терье расслабились. Сольвейг обняла смертельно напуганного сына и пыталась успокоить его.
— Сокровищ? — сказал Терье. — Ты врешь!
— Зачем мне врать? Ведь меня не интересуют эти сокровища!
Он, как он иногда мог приврать! Но теперь он видел; что Терье забыл про Йолина и снотворное. Отпустив его, Эскиль почувствовал, что дрожит всем телом от слабости и нервного напряжения.
— Ну? — сказал Терье. — Где же они лежат? А ты заткнись, мальчишка, а то я не слышу собственного голоса!
Сольвейг пыталась, всхлипывая, утихомирить мальчика.
Терье повторил:
— Где они лежат? Где сокровища?
— В этой головоломке не хватает нескольких фигур, — ответил Эскиль, стараясь держаться спокойно, хотя плач Йолина разрывал ему сердце. — Нужно еще раз прочитать эти записи, просмотреть
— Тогда сходи туда, высокомерный сопляк! Да поживее, пока я буду возиться в хлеву! Ну, иди!
— Идти наверх? Один я не пойду. Пойдем вместе.
— Трусливое убожество! Чего там тебе бояться? Но так и быть, я пойду с тобой. Ты не проведешь меня, как это делали другие. Подожди здесь, пока я не прибью доску в стойле.
Когда он ушел, Эскиль подошел к Сольвейг.
— Ну, вот, Йолин, все позади, — сказал он, стараясь придать голосу мягкость. — Никто не посмеет обидеть тебя, пока я здесь. А потом мы уедем отсюда — ты, я и твоя мама.
Он уложил дрожащего мальчика в постель и погладил его по голове. Потом повернулся к Сольвейг.
Она была совершенно без сил. Все еще продолжая рыдать, она невольно потянулась к Эскилю, ища у него утешения, — и это она, столько лет справлявшаяся в одиночку со своим отчаянием. Он осторожно прижал ее к себе, все еще кипя гневом. Он не видел вокруг себя ни стен, ни домотканных ковров, так оживлявших комнату Йолина.
Обнимая Сольвейг, он почувствовал, как его наполняет блаженное тепло. Он снова почувствовал себя сильным и мужественным. И ее хрупкое тело было таким податливым.
— Ты в самом деле возьмешь нас с собой, когда будешь уезжать? — прошептала она. — Тебе не придется возиться с нами, нам бы только найти, где жить, и хорошего врача. Я не могу здесь больше оставаться. Мы не можем здесь быть.
— Да, в самом деле.
— До твоего появления я считала, что у меня нет выбора. Кому мы нужны? И как мы могли бы отсюда выбраться? Я была так удручена этим, Эскиль, что не могла трезво рассуждать. Я не хочу причинять зло своему бедному мальчику, оставляя его жить в этом доме. Не покидай нас, дорогой друг! Не ходи в этот проклятый дом, иначе с тобой произойдет то, что было с другими.
— Я буду осторожен. Я более сведущ во всем, чем остальные.
Говоря это, он думал, как Сольвейг улизнуть от Терье. Она должна уйти отсюда. Он по-прежнему обнимал ее, хотя в этом уже не было необходимости.
— Терье пришел в такую ярость только из-за этого лекарства? В таком случае он сам болен! Он просто опасен!
— Нет, не только из-за этого. Ты же знаешь: в последнее время Йолин страдает рвотой. И Терье ненавистно то, что я без конца стираю белье.
— Мне показалось, что Терье сам не слишком опрятен. Его манеры за столом…
— Я знаю. Но ведь он же мужчина! Он считает, что будет выглядеть более мужественным, если будет вести себя за столом, как свинья. Но вокруг него все должно быть безупречно!
Осторожно высвободившись из его объятия, она отбросила со лба прядь волос усталым движением руки и сказала:
— Йолину стал мешать дневной свет…
Эскиль вздрогнул. Состояние мальчика становилось критическим. Ему никогда не добраться до Гростенсхольма. Но если бы даже они сумели добраться туда, что тогда? Что бы его ожидало там?