Дом в Эльдафьорде
Шрифт:
— Ты думаешь, что это бумаги Мадса? Его записи истории Йолинсборга?
И Эскиль рассказал ей, как он обнаружил их и что в них было написано — все, что он запомнил.
Подумав, Сольвейг сказала:
— Ничего не говори об этом Терье! Лучше я скажу ему, что ты нашел их там. Он очень болезненно воспринимает напоминание о своей неграмотности. Ему нужно время, чтобы обдумать, что тебе ответить. Ты уверен в том, что на этих листках больше ничего не написано?
— Это все, что я запомнил.
— Тогда я передал ему то, что ты сказал. Так что он может сделать вид, что знаком с содержанием этих бумаг.
Вытянув руку, Эскиль коснулся ее ладони. Ладонь ее слегка вздрогнула. И ему было приятно видеть свою сильную, загорелую мужскую руку на ее белой ладони. Ее ладонь ясно свидетельствовала об образе ее жизни: она была жилистой и худой, не знала кремов и мазей. И все-таки Эскилю казалось, что он никогда не видел более красивой руки.
— Тебе, наверное, нравится Терье? — спросил он. На лице ее появилась гримаса горечи.
— Я испытываю к нему чувство глубокой жалости, — тихо сказала она. — Ведь он только наполовину мужчина. В нем столько скрыто. Он ненавидит всех. Может ли нравиться такой человек?.. Я не знаю, как мне жить дальше. Как мне жить дальше?
— Понимаю, — ответил он. — Знаешь, ты подумаешь, что я сумасшедший, но когда я вижу Терье, мне в голову приходят странные идеи.
— Какие же?
— Я не могу объяснить этого… Он ускользает из виду. Становится плоским, двумерным…
Этого слова она не поняла.
— Как на картине. И Йолинсборг тоже. Весь этот пейзаж, пашни, горные склоны. Но больше всего — сам Терье.
— В самом деле? Лично я никогда этого не замечала. И в доме он тебе тоже кажется таким?
— Нет. Только снаружи, в окрестностях Йолинсборга.
Сольвейг задумалась. Потом встала и сказала:
— Тебе нужно отдохнуть.
Ему хотелось еще поговорить с ней, но она ушла. Вскоре он понял причину этого. Он услышал, что вернулся Терье. Она увидела его в окно, и ей не хотелось, чтобы он застал ее в комнате больного.
Эскиль уснул, и на этот раз сон его был спокойным и глубоким.
Он выздоровел.
Сольвейг принесла ему завтрак.
— У тебя была сильная легочная простуда, — сказала она. — Одно время мы не знали, выживешь ли ты.
Оперевшись на локоть, он улыбнулся ей и сказал:
— Можешь быть уверена, я живучий! А ты балуешь меня!
— Ты этого заслуживаешь! Наверняка ты простудился на пристани…
— Нет, я заразился еще до приезда сюда, — сказал он, принимаясь за еду и чувствуя, что зверски голоден. — У меня была слабая сопротивляемость, потому что я сидел в тюрьме, да будет тебе известно.
Он решил откровенно рассказать ей об этом. Сольвейг невольно отпрянула назад, услышав его
И он был рад тому, что не нужно было больше это скрывать.
— Ты уже… сказала Терье о бумагах? — поинтересовался он.
— Да, и он вынудил меня отправиться туда, чтобы прочитать их ему. — Разве он не мог сам принести их сюда?
— Он заберет их позже, когда кончатся яблоки. Эскиль удивлено уставился на нее, и она пояснила:
— Терье просто… как называют того человека, который выполняет все совершенно точно, не внося никаких изменений?
— Педант. Это все равно что болезнь.
— Да. Это верно. Иногда мне кажется, что Терье болен. Он ужасно боится, что кто-то внесет беспорядок в его жизнь. И если он положил яблоки для просушки, то они должны быть выбраны все до единого, слева направо, по мере их готовности. Он был очень возмущен тем беспорядком, который ты и, возможно, кто-то еще устроил на его полках.
Но Эскиля вовсе не рассмешила такая пунктуальность.
— Это просто насилие над собой, — серьезно произнес он. — Терье самому себе осложняет жизнь.
— Да, это на него похоже. Однажды он сказал — и после этого мне стало жаль его: «Кто станет оплакивать меня, когда я умру, Сольвейг?»
— Понимаю. Он видит свои заблуждения, но не в силах отделаться от них.
— Да. Но в тот раз я была в ярости и отчаянии. Потому что он сказал вслух, так что мальчик слышал это, что Маленький Йолин — это путы на ногах. И я в ярости ответила ему: как постелишь, так и поспишь. Он тогда посмотрел на меня и вышел. Мне не следовало бы говорить так.
— Ты правильно ответила ему, — утешил ее Эскиль. — Когда человек говорит всякие гадости, ему не следует ждать похвалы. Но давай лучше поговорим о цветах… Какие чудесные весенние цветы ты расставила повсюду в моей комнате!
Она улыбнулась, и он почувствовал, что в ней скрыто столько веселья. У нее была отнята радость жизни.
— Это не я их поставила. Мне не хотелось говорить тебе об этом вчера, потому что я опасалась, как бы у тебя снова не начался жар, но тебя навещали почти каждый день, пока ты болел.
— Неужели?
Она громко рассмеялась. Но без всякой злобы. Весело и дружелюбно.
— Девушки, Ингер-Лизе и Мари, приходили и спрашивали о твоем самочувствии и приносили тебе цветы. Это так необычно, что кто-то приходит сюда, в эту греховную нору, как называют усадьбу местные жители. Судя по всему, ты произвел на девушек большое впечатление.
К своему неудовольствию он покраснел и отвернулся.
— Ты слишком долго пробыл в тюрьме, — мягко произнесла она. — Думаешь, я не понимаю?