Дом
Шрифт:
Ай, плевать.
— Яна?
Она лениво откликается, приподнимая бровь.
— Я спущусь взять что-нибудь перекусить, хорошо?
— Давай.
Она снова погружается в свою телепередачу без малейшего подозрения — и без малейшего интереса. Это было так легко.
Я проскальзываю в пустую гардеробную. Последнее колебание. Смутное разочарование в самой себе заставляет меня помяться лишнюю секунду перед большим зеркалом. «Тебе нехорошо здесь, разве не так?» — «Нет, не очень», — отвечаю я самой себе. Я переодеваюсь в гражданское. Старательно
— Я быстро! — кричу я, выходя в подъезд и закрывая за собой тяжелую дверь. Слышу, как она бубнит то же самое в ответ. Эта старая дура уверена, что скоро увидит меня, жующую бутерброд.
На улице еще стоит день. Погода хорошая, и никогда воздух не казался мне таким легким. Будто весь мир решил поспособствовать моему побегу, автобус по направлению к Зоопарку приходит без промедления. Я усаживаюсь в самый конец и смотрю, как исчезают из виду дом номер 47 и сиреневые занавески.
Люди в автобусе выглядят абсолютно нормальными. Этот район никому ничего особенного не говорит. Шлютерштрассе — просто улица, соединяющая Оливер Платц и Зоопарк. Никто не смотрит на меня странно, никто не догадывается, что я свободна.
Свобода. Вот еще одна причина, по которой я точу зуб на Манеж. До этого мне еще не приводилось выходить с работы свободной. С облегчением, да, но не свободной.
The Hell of It, Paul Williams
— Французы, они меня возбуждают. Мне нравится, что они разговаривают во время секса. Ничего не понимаю, но это возбуждает. Даже если мужичок прочитает мне список покупок, я не пойму, что к чему. Как Джейми Ли Кёртис в том фильме.
Мне было бы что ответить Бобби, выходящей после сеанса в Студии с одним из моих соотечественников. Для меня французские посетители борделя — это как воспаление кишок. Предполагаю, что в скрываемом ими удивлении тем, что никакой полицейский в засаде с камерой не выскочит и не набросится на них при выходе из ванной, может быть что-то трогательное. Но что это для них — чудо? Или просто извращенный закон, которым они пользуются так же, как и бедной девушкой? Стоило бы поговорить об этом с ними, но французы в борделе, как и в любом другом месте, редко демонстрируют знание иностранных языков.
И это спасает моих коллег от немалого количества непроизвольной невежественности, которую понимаю я одна, ведь в присутствии самки-землячки французы становятся болтливыми, зачастую — слишком. И я не могу списать их неуклюжесть на языковой барьер, в то время как урод с другого берега Рейна получит отсрочку длиной в мое сомнение, прежде чем я наклею на него такую этикетку. Это выгодно. Понимать лишь шестьдесят процентов речи благотворно влияет на мое настроение. Я очень терпелива во время разговора. Вдвоем с клиентом мы негласно создаем фоновую музыку, наполняя смыслом хореографический романс. У нас нет выхода, но в итоге все может пройти довольно приятно. Не сомневаюсь, что аптекари, которым редко удается
Но вот французы!.. Я не виню их. Невозможно с детства жить в культуре, предающей проституток адскому пламени (а перед этим — общественному презрению), и догадываться, что в публичном доме, как и везде, есть правила приличия. Я могла бы проиллюстрировать свои доводы целым рядом примеров. Ты, стареющий агент по недвижимости, который ответил мне на вопрос о своей профессии: «Как и вы, я пользуюсь чужими деньгами!» Агент по недвижимости, конечно же, — вот она, профессия-паразит, каких поискать. Или ты, старик, живущий в Берлине вот уже тридцать лет. Ты с полной презрения улыбкой процедил мне в ответ на тот же самый вопрос, заданный из самой элементарной вежливости: «Это допрос?»
Выяснилось, что ты бухгалтер, спасибо, что уберег нас от этого речевого тупика.
Но вместо того чтобы составить список несчастных, которых любопытство, а может, незнание Других языков подтолкнули в мои сети, справедливым, мне кажется, будет написать только о том толстом подвыпившем хряще. Его привела к нам судьба-насмешница, и уже одно его присутствие подтверждает фундаментальную необходимость снова открыть бордели во Франции.
Что стало с тобой сегодня, потерянная свинья, чья некомпетентность запомнилась мне больше, чем таланты красавцев? Ты пришел вместе с весной — какая ирония. Я ждала следующее рандеву, когда Инге подошла ко мне со срочной просьбой о помощи в переводе. В мужском зале сидел француз — и угадайте что? Он не говорил ни по-английски, ни по-немецки!
Обычно мне нравится быть спикером этого милого дома, объяснять цены на услуги, внутренний порядок, угадывать для клиентов девушку, которая наверняка приглянется им. Я могу быть очень любезным спикером, особенно учитывая то, что у меня всегда есть хороший предлог, чтобы не обслуживать их самой. Обожаю избегать французов. В тот день у меня было время, но я решила настоять на обратном, как только увидела тебя, сидящего в кожаном кресле, втянув шею. Ты протянул мне влажную ручонку, и я назвала свое имя.
— Ну наконец, хоть кто-то говорит по-французски! — выкликнул ты, этакий дерзкий турист, считающий, что повсюду у себя дома.
Едва я успела заговорить о ценах, как ты нетерпеливо стал качать головой:
Я видел, что вы предлагаете уроки.
Как это, уроки?
— Не знаю. Я прочитал на сайте. Liebesschule[12], — выдавил ты без намека на грациозность.
— Ах, да. И что же вы хотите узнать?
— Ну, не знаю, как это все бывает, что ли. Вот вы, например…
— Нет, извините, у меня уже назначена встреча.
В ответ ты раскричался, всплеснув руками, будто я уже обвиняла тебя в изнасиловании:
— Ах, ну я же просто спросил, у-у-у-у!..
Может быть, ты опасался, что сербский охранник, следящий за нами через скрытую камеру, встроенную в мои трусы, вдруг появится и переломает тебе все пальцы, стоит лишь мне повысить голос. Ты переполошился, и это заразительно, поэтому я отвечаю тебе в том же тоне:
— Никаких проблем, я просто сказала!..