Дом

Беккер Эмма

Да, ну а те, кто не женат? Заставляет ли тебя бордель разлениться, когда находишь там себе девушку по вкусу? Возьмем в пример Теодора. После полугода встреч с ним его посредственная внешность больше не вызывает у меня ни малейшего неудовольствия. Напротив, огромное количество других параметров сделали его симпатичным мне, даже более — достойным любви. Теодору должно быть — сколько же? — не больше тридцати пяти лет. Он биолог. Профессия эта для одиночек и звучит совсем не привлекательно. Теодор ничто так не любит, как странствовать в одиночестве по разным уголкам Германии, из которых он привозит черенки таинственных растений. Я уже запомнила имена друзей Теодора, но не знаю ни одной самки в его окружении. То есть не было бы большой ошибкой

воспринять меня как что-то наиболее близкое к подружке в контексте его одинокого существования. Теодор — блистательный большой мальчик, полный запасов энергии.

Нежный, смешной, терпеливый, и те долгие месяцы, что я знаю его, открыли мне, что он далеко не плох и не эгоистичен в постели, Теодор — один из тех клиентов, считающих своим долгом довести меня до оргазма. Скажем, что в общем и целом в этом мужчине есть все, чтобы осчастливить честную женщину. И факт в том, что порой я спрашиваю себя, не ворую ли я в какой-то степени время, проводимое с Теодором, у какой-нибудь настолько же нежной и одинокой женщины, как и он сам. Ведь она бы не взяла с него за поцелуй ни копейки. Я ломаю себе голову, не держу ли я его в плену ошибочного мнения, согласно которому нет для него любви, возможной без предварительной платы.

С Теодором, как и с другими, мне с каждым днем все труднее и труднее определить, какое же место я занимаю в их жизни. Деньги, что должны были защищать нас друг от друга, представляют собой лишь последний лживый барьер, сохраняющийся между нами в надежде, что мы не сможем полюбить друг друга. И когда пропадает эта иллюзия, правда являет свое лицо — как никогда настоящее, как никогда ранящее. Речь никогда не идет просто о мужчине и женщине, коим никакое золото мира не мешает проникать друг в друга во всех смыслах этого слова (и самый буквальный — не тот, о котором вы подумали, далеко не тот). На работе, после того как задача с сексом решена, наступает мой самый любимый момент: они начинают говорить, смеяться, поглаживать мне бока. Они комментируют мою музыку, рассказывают мне о том, как прошла их неделя. Их удачи. Их печали. Ничтожные детали, составляющие их личность в этой жизни, частью которой я являюсь и не являюсь одновременно.

На дворе декабрь, я и Лоренц только что закончили заниматься любовью, и теперь я ворчу по поводу рождественских праздников. Они неумолимо приближаются, а с ними вместе, сверкая и блестя, — вся моя семья и дьявольские родственные обязанности по случаю рождения младенца Иисуса: подарки, ужин, сочельник… Я пытаюсь втянуть Лоренца в разговор, и желательно, чтобы он был на моей стороне, но мужчина не перестает улыбаться, скрестив руки за головой, уставившись на красную лампочку над нами.

— Я думаю, что это Рождество будет хорошим, — бросает он мне под конец.

— Ах так? С чего же?

— Моя девушка беременна, — отвечает Лоренц, и его щеки вмиг розовеют.

Он становится похож на жену, объявляющую мужу о своей беременности. И, словно я была этим самым мужем, я чувствую, как моя грудь наполняется эйфорией:

— Неправда!

— Правда! Это близнецы!

Лоренц так прям и сияет. Мы оба на седьмом небе от счастья: он и я. Говорим о его девушке, для которой это первая беременность. У него самого уже есть два взрослых сына, и от осознания того, что скоро родятся две крохи, он молодеет лет на двадцать.

Вначале я все же немного ошеломлена где-то глубоко внутри тем, что порыв желания, то есть радости, направляет будущего отца не между ног своей беременной жены, а в пустой и настолько равнодушный, насколько это только возможно, живот другой женщины. То, что эта женщина — проститутка, не имеет ни малейшего значения.

В Париже несколько десятков месяцев тому назад у меня были тайные и, поверьте мне, доставлявшие незначительное удовлетворение отношения с женатым мужчиной. Этот мужчина, уточняю, не фигурирует ни в одной из моих предыдущих книг, в общем — один из многих. Этот сорокашестилетний мужчина женат с двадцати лет, и

в этом возрасте у него родился первый сын. Однажды вечером мы встречаемся по-быстрому (это было нашим любимым вариантом). Я спрашиваю у него точную дату рождения его ребенка, а он вместо этого рассказывает мне одну историю: той ночью молодой отец выходит из клиники в состоянии транса, его всего трясет оттого, что он только что держал в руках маленький красный рыдающий сверток — своего сына. Возможно ли это? У него-то? Сын? Нет в этом мире более мощного чувства радости и тревоги, не существует более заразной эйфории. Даже экстази не идет ни в какое сравнение, а он-то щедро его опробовал. Ничто не заставит вас так влюбиться во все: в Париж, в мир, даже в Бога, который вдруг странным образом кажется существующим. Мужчина покупает вино и садится на свой мотоцикл, едет через весь город, и рот его расплывается в широкой улыбке. И куда, вы думаете, он едет?

Направляется он в квартиру девушки, с которой трахался в дополнение к своей благоверной и чье имя помнит только потому, что именно она была с ним в тот вечер, когда он стал отцом. Он с бутылками под мышкой поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Берет девушку со спокойствием и мужественностью императора. В это время его жена с синими кругами под глазами и надувной подушкой под ягодицами ощущает биение своего сердца в месте разреза эпизиотомии. Вот что приходит мне на ум, и ему тоже, потому как он тихо посмеивается:

— Странно, да? Я задавался вопросом, не тварь ли я. Мне часто случалось вести себя как мерзавец, я не пытаюсь обелить себя. Но мне тяжело объяснить, что я чувствовал в тот вечер. Во мне было столько любви, так много ее. Мне казалось, что я лопну. И мне нужно было поделиться ею с кем-то. Виктория была в клинике, она устала…

— А твои друзья?

Мой тон более суров, чем я сама, потому что нечто первобытное во мне понимает парадокс этого мужчины, во всяком случае хочет его понять. Есть в этом что-то несомненно человечное, может, даже трогательное.

— Да, мои друзья… Мы с ними увиделись после. В тот момент мне не то было нужно. Мне нужна была женщина. Ты понимаешь?

— Женщина, но не твоя жена. Не та женщина, с которой у тебя дети.

— Предполагаю.

— Ты не думаешь, что это был страх? Я хочу сказать, что ты отчаянно цеплялся за то, что больше остального напоминало тебе свободу в тот самый момент?

— Конечно, — отвечает он послушно. — Я умирал от страха. И что-то в этой любви было страшное.

Да. Что-то похожее на захлопывающийся капкан, очень мягкий и комфортный капкан, в котором ты мог бы с удовольствием задремать. Возможно, до конца своей жизни. Ощущение того, что сама любовь — это капкан. И от этого мы идем трахать других, потому что этот глоток воздуха, в отличие от того капкана, не кружит голову, не подкидывает вас на километры ввысь над простыми смертными. Это ли плата за то, чтобы иметь хорошего отца, присутствующего отца, влюбленного в свою жену и детей? Оставаться в неведении или понять, что сумасшедшая любовь, смешавшись со страхом оплошать, может сделать молодого отца неверным?

Что он сказал своей любовнице? Что можно сказать любовнице? До какой степени можно признать, что нам страшно? Что, может быть, мы совершили ошибку? Возможно, эрекция, пронзающая эту тревогу, достаточное признание, если уж на то пошло.

Я прекрасно вижу, что Лоренц немного смущен тем, что находится здесь со мной, а не у кровати своей жены, которую тяжело протекающая беременность принуждает оставаться в лежачем положении на протяжении шести месяцев. И речи в данный момент не может быть о сексе, ну или же это нужно делать очень мягко, очень аккуратно. Даже предприняв все меры предосторожности на свете, когда знаешь, что малейший поворот ставит в опасность жизнь двух плодов, предполагаю, что внезапно член начинает казаться тебе самому слишком толстым или слишком длинным, и ты начинаешь трястись, проникнув глубоко.