Домик в Армагеддоне
Шрифт:
Сколько видела его – будто сам себя в потемках ищет. И самое тяжкое – там, кажется, нету, где он ищет. “Ура, есть контакт”, – испугалась и обрадовалась Надя. Получается. Кажется, получается – Юля пустила ее к себе. И тут же нехорошо сжалось сердце, в котором откликнулись Юлины слова: там нету, где он ищет. Фима, Фима, кто же тебе поможет?
Она снова тронула Юлю за локоть. Можно. Очень даже можно.
– Брату твоему в армию вот-вот?
– Пора давно уже, в сентябре исполнилось. Хотели дома у нас отметить, но он не приехал.
Юля екнула и настороженно затихла, будто прислушиваясь к какому-то отдаленному
– Дитя волнуется.
– Может, уйдем?
– Нет, мне хорошо тут, – она выпрямилась, спрятала плечи под плед. – Там мужчины – тяжело им сейчас. Я скажу тебе, Надя, а ты, как случай представится, брату передай мои слова. Здесь, в Сотне… не приживется он здесь. Только измается.
Ждать не было больше сил, и Степан Ильич, найдя подходящий предлог – отнести батюшке чаю, – отправился к нему наверх.
Степан Ильич нервничал. Чувствовал: если придется сейчас говорить, не миновать ему пытки косноязычьем. За все время своего пребывания в Солнечном так ни разу и не поговорил он со священником. Хотел, конечно, да как-то не доходило. Поначалу, когда Степану Ильичу разрешено было здесь остаться, он полагал, что теперь священник неминуемо займет в его жизни важное, возможно, центральное место. “Такое же, как в жизни Ефима”, – предвкушал Степан Ильич. Он, как умел, подготовил это место, расчистил от того, что могло помешать грядущему переустройству сознания, постарался освободиться от скопившихся за долгие годы обрывочных знаний то ли о православии, то ли о христианстве в целом, которые были ему в общем-то очень дороги, но которые могли оказаться неточными, даже ложными. Могли встать между ним и Ефимом. С тем же трепетом, с которым шел сюда к сыну, он готовился к беседам со священником – испепеляющим, как лихорадка раскаяния, изнурительным, как труд покаяния. Опасного прикосновения веры, которое Степан Ильич переживал в самые трудные минуты – когда шепотом просил прощения… кажется, у Ефима… или уже не у него… – этого прикосновения он ждал и от общения с отцом Никифором. Не дошло, нет. Сам не решился, а отец Никифор в свои приезды чаще всего вот так же укрывался в своей комнатушке.
С удивлением Степан Ильич разглядел вскоре, что здешний мир вообще строится из вполне земных, внешних вещей – а вера тут как бы и ни при чем. Бога в этом доме вспоминали исключительно в разговорах о грядущем величии России, управляемой, насколько мог понять Степан Ильич, глубоко верующим, воцерковленным президентом.
Тогда говорили: “Бог даст”, “во славу Божью”, “одолеем с Божьей помощью”, “настигнет Божья кара”. Православием здесь бряцали как оружием. Часто проклинали его врагов, которых делили на нехристей и христопродавцев. А рассуждая о его скорой победе, то и дело переходили на шуршащую газетную речь: “патриоты”, “Дума”, “возрожденная Россия”. Все это сильно огорчало Степана Ильича: он чувствовал, что ему никогда не увлечься этой замысловатой игрой, смешавшей храм и политику, – а он так хотел сблизиться с Фимой, пойдя за ним до конца.
Дверь оказалась не заперта. Степан Ильич постучался, и ему послышалось – священник ответил, приглашая войти. Степан Ильич распахнул дверь, но оказалось, что отец Никифор разговаривает
– Двадцатый. Тихая, двадцать.
Священник сказал в трубку:
– Тихая, двадцать. Всенепременно. Да, Ваше Святейшество. Благодарствуйте.
Положил трубку и крепко растер ладонями щеки. Пригладив раскосмаченную только что бороду, поднялся навстречу Степану Ильичу:
– Проходите, что же вы.
Степан Ильич сделал шаг, отделявший его от священника, и протянул ему дымящуюся чашку. Завитки пара, заметил Степан Ильич, движением воздуха прибило внутрь чашки, тонкими струйками потекли они вдоль фаянсового борта, но, как только рука остановилась, распушились и снова, трепыхаясь, полетели вверх. Он любил вот так понаблюдать за паром. Интересно, получится ли когда-нибудь рассказать об этом Фиме – каким разным бывает пар над чайными чашками?
– Попейте, батюшка. Так и не позавтракали ведь.
– Спасибо. Да вы поставьте, поставьте, я возьму, – ладонью указал на компьютерный столик.
Степан Ильич поставил туда чашку, извинился:
– Не сообразил, чтоб на блюдце. Невежда.
– Попью. Я и сам подумывал уже. Сушь во рту невозможная.
Замялись.
Догадавшись, что Степану Ильичу не хочется уходить, отец Никифор усадил его в кресло, сам сел напротив на офисный стул, стоявший возле компьютера. Взял чай, осторожно сделал первый пробный глоток. Вернув чашку на место, сказал:
– Вы бы уходили из дома. Вас выпустят и ничего плохого не сделают. Может быть, документы проверят, вопросы позадают.
– Я не стал бы ни о чем таком им говорить. Собственно… и не о чем.
Отец Никифор повел плечами – то ли в том смысле, что не сомневался в благородстве Степана Ильича, то ли – согласился, что не о чем.
Степан Ильич пригладил волосы, откашлялся.
– Я уйти не могу. Ефим…
Отец Никифор уважительно сдвинул брови:
– Я знаю вашу историю. Помоги вам Бог на вашем пути.
– Спасибо. Жаль, что мы с вами никогда не разговаривали, – ответил Степан Ильич и подумал: ведь ему надо было благословения сейчас попросить, когда священник сказал “помоги вам Бог”. И точно невежда…
– Да, не доводилось, – промолвил отец Никифор. – Успеется еще, надеюсь.
– Конечно. – Степан Ильич снова пригладил волосы. – Скажите, батюшка… так долго все тянется… что дальше-то? Что вы решили?
Неожиданно для Степана Ильича отец Никифор ответил взволнованным, полным доверительных ноток голосом – даже наклонился слегка поближе:
– С трудом пробился к митрополиту. Объяснить все надо было. Объяснить, прежде чем… По телефону не то, все не то… Разве в трубку расскажешь? Чтобы правду не очернили. Чтобы людям неприятностей не было. Помощи просил. Обещали приехать Его Святейшество. Выпрямившись и посмотрев на Степана Ильича с тревогой, отец Никифор покачал отрицательно головой, будто отвечая на какой-то его вопрос. – Не было благословения на крестный ход, не было. Не было. Объяснить нужно. Пришлось бы все равно, да так – совсем иной оборот…