Домой
Шрифт:
Эля пренебрежительно бросила:
– Натворил дел?
Мама вернулась через полчаса. В руках у нее была кукла. Она сунула ее Анюте:
– Играй! А твоя Нина кого хочешь убедит…
Анюта схватила куклу. Володя не поднимал глаз.
– Больше ничего у посторонних людей не брать!
– Они не посторонние.
– Не посторонние? Может быть, ты и жить к ним пойдешь?
– Жить не пойду. Но они не посторонние!
Мама пренебрежительно хмыкнула:
– Ну как скажешь.
Отец вернулся через месяц. Открылась дверь, и он появился
– Ну здравствуй…
– Здравствуй, папочка, – сглотнув, пробормотал Володя.
Софья Моисеевна бросилась на кухню – разогревать оставшийся от обеда суп. Эля крутилась около отца, спрашивая:
– Папочка, как ты? Папочка, как хорошо, что ты дома!
Анюта оторвалась от Володи и подошла к отцу:
– Папа, это что, ты?
Тот ухмыльнулся и протянул к ней руки:
– Иди сюда!
Подхватил Анюту на руки, уткнулся лицом в ее волосы:
– Девочка моя…
Вернулась Софья Моисеевна, захлопотала:
– Садись, Яков, обедай… Особо ничего нет, ну уж что есть… Давай, давай.
Отец поставил Анюту на пол и сел к столу.
– Как вы тут?
– Мы ничего, Яков. Я нашла службу, дают паек. Выживали… Кое-что стали продавать, ну, что уж делать…
– Дети одни?
– Да… Эля присматривает за Анютой, ничего, справляется. Она умница. Володя тоже помогает.
Отец кивнул и встал:
– Пойду умоюсь.
– Там не топлено, Яков. Но вода есть.
Отец вышел. Софья Моисеевна спохватилась:
– Полотенце не дала… Володя, снеси полотенце отцу.
Володя вышел в коридор. Дойдя до ванной, он постучал.
– Кто там? – глухо спросил отец.
– Папа, это я. Мама послала полотенце.
Отец открыл дверь. Он снял с себя пиджак и теперь стоял в рубашке – когда-то белой, папа других и не носил никогда, кажется, был всегда такой элегантный, красивый… Сейчас рубашка была серой, изношенной, у ворота порванной. У Володи сжало горло. Он молча протянул полотенце. Отец кивнул:
– Спасибо.
Володя не двигался. Отец удивленно поднял брови:
– Что ты? Иди. Я мыться буду.
– Папа… Папочка!
И Володя бросился к отцу, обхватил его руками и, плача, бормотал:
– Папочка, я так скучал… я так за тебя боялся.. Папочка, я хотел тогда тебя защитить, у меня не получилось, папочка!
Отец обнял его и гладил по голове:
– Ну что ты…
Потом отстранил:
– Ну, иди. Мне бы помыться.
– Папа, тебя больше не заберут?
– Не знаю. Не хотелось бы… Ну все, иди.
Володя вернулся в комнату и забрался к себе на диван. Отец скоро вернулся:
– Да, Соня, без горячей воды плохо.
– Ложись, Яков.
Отец подошел к Элиной кровати, что-то ей прошептал, потом поцеловал Анюту. Володя поднял голову. Отец подошел к его дивану:
– Спокойной ночи, сынок.
– Спокойной ночи, папочка.
***
Папа
Утром отец вставал, хмурый, раздраженный. Поначалу пытался выговаривать маме – недостаточно горячий чай, криво постелена скатерть, но Софья Моисеевна, когда холодно и язвительно, когда криком, прекратила его нападки. Эля всегда была любимицей, Анюта маленькой, и все отцовское раздражение стало выливаться на Володю.
Из ставшего холодным дома хотелось бежать, и он убегал – бродил по улицам или, превозмогая неудобство, отсиживался у Нины.
Арсений Васильевич, наблюдая за мальчиком, беспокоился. Да, отец вернулся, и в первый день Володя примчался к ним такой сияющий и счастливый:
– Папу отпустили! Папа дома!
Нина завизжала от радости, Арсений Васильевич обнял мальчика:
– Ну вот видишь!
Нина побежала было собирать чай в честь такого события, но Володя торопился домой:
– Там папа…
Теперь же радость его как будто угасла. О родителях он говорил мало и сдержанно – папа ищет работу, мама служит.
Арсений Васильевич отвез Нину к тетке, а сам уехал на три дня по близлежащим деревням, запасшись необходимыми мандатами – чтобы не приняли за спекулянта.
С продуктами было плохо. Поначалу очень помог Федор – приехал с корзиной, полной еды, денег брать не стал:
– Ты мне что суешь? Это деньги? Это бумажки. Печку ими протопи лучше, а то у меня зуб на зуб не попадает.
– Да я жару не люблю, – оправдывался Арсений Васильевич, – а если не деньги – что тебе дать? Вот у меня цепочка, кольцо еще…
Федор махнул рукой:
– Не стыдно?
– Нет. Ты меня кормить будешь?
– У меня хватит пока. И на твою Нину, и на мою.
– На кого? – оторопел Арсений Васильевич.
– Мы ребеночка взяли, – смущенно улыбнулся Федор, – девочку, пять лет. Нина, как и твоя.
– Ну вы молодцы! – обрадовался Смирнов, – Нину-то нарочно подбирали?
– Ничего мы не подбирали, Арсений, – помрачнел Федор, – летом на богомолье поехали – под Тихвин, Варька что-то там про какую-то икону услыхала. Ну и поехали, церковь эта в деревне какой-то, извозчика взяли, приехали, а в деревне – погром. Сволочи пьяные напились, имение спалили, церковь тоже, хозяев – пару молодую – убили… извозчик наш нас ссадил да и уехал скорее, пока лошадь не отобрали. Мы стоим, на пожарище смотрим, что делать – не знаем, думали, убьют тоже. Тут старуха подходит, говорит – вы не местные, сделайте дело доброе – возьмите сироту! Спрятала она у себя дочку хозяев, но боится – что убьют девочку, да и ее заодно, что укрывает. Мы к ней в дом пришли, а там девочка. Мы ее взяли, старуха нам станцию указала, мы до станции по лесу шли, от каждого куста шарахались. Как до дому добрались – и не вспомню. Потом уж Варя спрашивать стала дочку – как звать-то тебя? А она молчит, ничего сказать не может. Варя и решила, Нина будет, говорит, как у Арсения.