Донный лед
Шрифт:
На свадьбу Коля предусмотрительно пригласил только женатых механизаторов и персонально пригласил их жен, чтобы избежать чьих бы то ни было несвоевременных рассуждений или, тем более, воспоминаний на щекотливую тему.
Начальник мехколонны Зудин выделил молодоженам свой "УАЗик", сам же на свадьбу идти не хотел, потому что Колю считал не героем, спасшим машину ценой риска и увенчанным за свои доблести горячей Нинкиной любовью, а обыкновенным разгильдяем, растяпой, из-за которого колонну лишили квартальной премии, к тому же слюнтяем и карасем, который послушно заглотал первую попавшуюся наживку.
Зудин, как начальник, не мог не произнести тоста, и он произнес, в том смысле, что в день зарождения новой советской семьи давайте думать не о прошлом, а о будущем и пожелаем молодым того-то и того-то и побольше детишек - будущих строителей, и сказал "горько". И все, кажется, остались довольны.
Может быть, если бы Зудин не покинул в скором времени уважаемый стол, все обошлось бы без эксцессов, ибо он своим авторитетным присутствием сдержал бы некоторых невыдержанных гостей от нежелательных выступлений. Но Зудин - покинул. И без эксцессов не обошлось.
Первый эксцесс произошел по вине Толика, который стал с Нинкой танцевать и при этом стал ее лапать и прижимать и то ли в шутку, то ли всерьез (а у него никогда не поймешь!) уговаривать примерно такими словами:
– Ё-карэмэнэ! Нинк! Последний разочек, а? Пошли, а? Помнишь, как у нас было-то, а?
Жена Толика несмело урезонивала его, кто-то из женщин хихикнул, мужики насупленно молчали: свадьба есть свадьба, свой брат шофер женится, портить свадьбу не дело. Нинка вырывалась из цепких Толикиных рук и хлопала большими, чуть навыкате глазами, из которых катились крупные непривычные слезы.
Наступил момент, когда Забелевич решил, что пора вмешаться, и поднялся уже со стула, но жених Коля Родимов опередил его. Он легко развел Толикины руки, и Нинка убежала. Все думали, что сейчас Коля попортит Толику физиономию, и мысленно одобряли эти его предположительные действия. Но Коля постоял в нерешительности и поправил белоснежные манжеты и такой же белоснежный жениховский галстук-бабочку, и казалось, ему стало жалко пачкать это брачное великолепие в крови, которая неминуемо должна сейчас пролиться. Очень может быть, что так оно и было, потому что портить Толикину физиономию Коля не стал, он коротко ударил Толика в солнечное сплетение, Толик согнулся, и Коля вынес его на дорогу и, вернувшись, помог его нерешительной жене надеть пыльник.
Второй эксцесс произошел по вине прораба Глеба Истомина.
Глеб Истомин сидел на свадьбе молча, молча пил и наливался красной краской. И когда свадьба после замешательства опять вошла в свое русло и наступило мирное веселье, Глеб Истомин молча поманил Нинку пальцем. Нинка подошла, даже подбежала, припорхнула к нему:
– Чего, Глеб Григорьевич?
Глеб Истомин был сильно пьян. Он ничего не сказал Нинке, только глядел на нее во все глаза, и глаза его стекленели. И вдруг дернулся и замахнулся, но Забелевич перехватил
– Шлюха!
На этом его связь с внешним миром временно прервалась, он, как говорится, отрубился и был удален общими усилиями.
После этого Коля объявил:
– Все, ребята, свадьба кончена!
Однако прощался со всеми за руку, держался ровно. Едва гости ушли, принялся хлопотать по хозяйству, мыть посуду, и Нинка стала ему помогать, а Валентина Валентиновна, сильно выпив, спала.
Через три дня Коля рассчитался и уехал с Нинкой. Куда - не сказал. Когда спрашивали, отмахивался:
– БАМ большой...
Зудин его не удерживал. Больше того: обещал, если понадобится, оформить перевод, чтобы не терялся у Коли бамовский стаж.
Оставшись одна, Валентина Валентиновна стала попивать регулярно. Впервые в жизни на нее свалилось испытание одиночеством, и она этого испытания не выдержала.
Одна, без Нинки, она оказалась никому не нужной, никто к ней не заваливался по вечерам - ни с бутылкой, ни без нее, никто, кроме Сени Куликова. Но Сеня посещал Валентину Валентиновну не как мужчина, а как председатель месткома, то есть в данном случае с воспитательной целью. Пусть с воспитательной, Валентина Валентиновна была все равно рада: во-первых, собеседник, во-вторых, какой-никакой, а мужик.
Она никогда не спорила с Сеней, во всем соглашалась, обещала на работу больше не опаздывать, а тем более не пропускать работу, и расставались они по-хорошему, умиротворенно.
И в этом прекрасном умиротворенном настроении Валентина Валентиновна выпивала, и утром опохмелялась, и на работу или опаздывала, или не выходила вообще. И утром в кабинете начальника, в бухгалтерии и в канцелярии лежал нетронутый вчерашний мусор, и пепел, и окурки, и прочий беспорядок, что, конечно, не настраивало на деловой лад и снижало производительность труда управленческого аппарата и администрации.
И Зудин решил уволить Валентину Валентиновну Палей.
Из этой затеи сразу ничего хорошего не получилось.
Собственного желания, как уже было сказано, Валентина Валентиновна не испытывала и писать в заявлении неправду отказалась.
Больше того, она проявила невыдержанность и нагрубила Зудину, и он тоже в долгу не остался, они после этого нервного разговора расстались, не поклонившись, не кивнув и не сказав "до свидания".
Кроме того, Сеня Куликов, на которого Зудин привык опираться как на единомышленника, не поддержал идеи увольнения Валентины Валентиновны: он ее жалел.
– Че ты ее жалеешь, - удивился Зудин, - че ты ее жалеешь, если она сама себя не жалеет! Такие жалельщики, Семен Филиппович, не пользу приносят, а вред. Так или не так?
– Так, - отвечал Сеня, - так-то так, а куда она денется? Куда денется-то?
– Семен Филиппович, - убеждал его Зудин, - о тебе кто заботится, куда ты денешься, если в случае чего? Никто? То-то! Ей же не пятнадцать лет и не шестьдесят. Жизнь заставит - возьмет себя в руки. А пока мы с ней миндальничаем, она себя в руки не возьмет. Так или не так?