Донор
Шрифт:
– Поезжай тогда в Америку, умник!
– донесся до него Учителев призыв.
– В Москве дохуяинститутов, - сказал Кузьма, открывая дверцу подошедшему БД.
И начались мучительные походы по институтам и клиникам, благо, Кузя таскал его с места на место в своей машине. С небольшими вариациями, то смешными, то грустными, мизансцена в кабинете Учителя повторялась с пугающим постоянством.
– Можете быть уверены: наше заключение даст вам наибольший бал в конкурсе заявок, - сказал руководитель датских экспертов.
Из двенадцати программ, представленных на экспертизу, заявка БД получила
– Раз Латвия стала демократическим государством, испытывающим оргазм от сделанного выбора, следует придерживаться международных норм и правил. Вы сами п-приглашали экспертов и оплачивали их визит!
– Поймите, коллега!
– раздраженно объясняли ему.
– Эксперты могут только рекомендовать... Комиссия сама решает, кому раздавать гранты.
– Больше года н-назад, когда меня изгоняли из института хирургии в Тбилиси, я вспомнил и сказал своим коллегам слова, услышанные позже, в моей будущей, далекой отсюда жизни: "Грузинская интеллигенция - самое худшее, что можно п-пожелать нации".
Комиссия напряженно заулыбалась и насторожилась...
– Сегодня эти слова можно с полным правом отнести и к вам, товарищи ученые...
– А вы не любите нашу страну и не владеете латышским, - сказали ему.
"Ибо сказываю вам, многие поищут войти и не возмогут", - вспомнил он Евангелие от Луки и успокоился.
Наступала зима. БД был готов к свершению подвигов, но заявок не поступало. Той мелочи на карманные расходы, которую выдавала через день Даррел, едва хватало, чтоб добраться до центра города и обратно, в типовой дом на окраине Риги, где теперь они жили с сыновьями. Он понимал, что нищенской зарплаты Даррел, устроившейся анестезиологом в одну из больниц, не хватает ни на еду, ни на квартиру, но поделать ничего не мог. Он мог только страдать и делал это истово, с удовольствием, сознавая, что ничто так не разделяет, как общее жилье.
За обедом они ели отвратительную на вкус колбасу: зерна риса, как объясняла обстоятельная Даррел, пропитанные кровью. Колбасу следовало жарить, и этот процесс был не менее омерзителен, чем последующая еда. Вторым деликатесом считалась салака, которую Даррел приносила с базара и тоже жарила с остервенением. Первую неделю рыба казалась вкусной. Но позже, поднимаясь вечерами по лестнице после бесцельных шатаний по городу, БД с трудом сдерживал тошноту.
– Твои гастрономические приверженности, Даррел, делают тебе честь!
– Не выдержал он за одним из обедов.
– Рыыжэнкый!
– привычно затянула Даррел.
– Развэ ты нэ знааэш... скоро эта еда нэ будэт, еслы ты нэ поискааеш сылнэе рабооту!
А мальчики обожали ее и никогда не называли мамой, предпочитая вечную и прекрасную кличку "Даррел", придуманную БД задолго до их рождения. Они, может быть, понимали ущербность своего бытия, но не протестовали, хотя старший помнил прежнюю жизнь: большую профессорскую квартиру, картины на стенах, которые,
Он водил дружбу с Тбилисскими художниками, которые в те идеологически суровые времена, писали как хотели, поплевывая на местные власти, гораздо более либеральные, чем московские. Однажды в большом доме Ладо Гудиашвили, стены которого были увешаны огромными полотнами с язвительными мифологическими сюжетами на темы социалистического строительства, БД с группой американских хирургов в одном из коридорчиков наткнулись на лежащего на раскладушке маленького, старого, небритого человечка, похожего на Пикассо. БД с трудом узнал в нем хозяина квартиры и, ошалевший, склонившись спросил:
– Что с-случилось батоно Ладо? П-почему вы лежите здесь?
– Болею, - тихо ответил художник и отвернулся к стене, не узнав его.
– Но почему в коридоре?
– не унимался БД.
– Здесь сквозняки гуляют как... как на свадьбе. Вы слишите, батоно Ладо? С-сквозняки у вас гуляют, как гости на грузинской свадьбе.
– Слышу, батоно Бориа, слышу. А где мне еще лежать?
В тот день БД получил в подарок акварельный набросок великого мастера: небольшой лист сероватого картона с натюрмортом, в котором могучая рука передала настроение неряшливой игрой света на предметах...
БД вспоминал худую, красивую до умопомрачения Даррел, которая, обложившись поваренными книгами, кучей тетрадей с записями блюд грузинской кухни и просто листочками в клеточку с уникальными рецептами, жарила в духовке поросенка, готовясь к очередному приезду Учителя или Кузи, иностранцев или родной сестры с мужем - партийным бонзой в ЦК Компартии Латвии, или варила сациви, названивая по телефону приятельницам и покрикивая на девок-лаборанток, приехавших помочь ей. Девки не сердились, считая большинство ее команд идиотскими. Она была женой БД, совершенно не похожей ни внешне, ни поведением на грузинских женщин. Независимая, даже дерзкая, вызывающе нездешняя и красивая необычной красотой, она толпами влюбляла в себя тбилисскую публику независимо от пола..
– Чээтвэрть стакана тэкуучей вооды из-под крана, молотый грээчэскый орэх и что эщо, дорогууша?
– вопрошала она по телефону, постигая процесс лишь после того, как повторяла его сама.
– Я стаавлу бадриджаны на горясчую сковоороду и ждуу... Коррэгирую тэмпратууру...
– неуверенно продолжала она, путая понятия поставить и положить, как путала многое в русском языке.
У БД щемило сердце от любви к ней, когда она говорила о стороже у ворот детской больницы, в которой работала: "Этот воротнык - жуткый взятнык. Бэз рубла в болныцу ногой пускаэт." Или о том, что пора мыть их общую машину: "Опьять ты, Рыженкый, забыл отвесты "Жыгул" на помойку!". "Положии кубык фэнтаныла в вэну, Лаамара", - говорила она своей анестезистке во время операции...