Донор
Шрифт:
– Машина давно ждет у дверей клиники Даррел.
– Кто это сказал?
– Я, Кэтино.
– Кэтиноша!. З-звони к ней в операционную. Пусть все бросает и едет сюда. Немедля! Я знаю, что у нее ребенок на столе. А у нас кто, с-суй хобачий?!
– я уже кричал, коагулируя и прошивая, прошивая и коагулируя все подряд, забыв, а потом вдруг вспомнив, что надо попробовать остановить развитие тромбо-геморрагического синдрома собственными пальцами, ладонями, головой своей, мозгами, что я умел делать, иногда, и не только останавливать кровотечение, и что в ходе операции я уже готовил себя
Я напрягся и сильно подумал про Пола и раскрыл хорошо знакомую страницу со схемой-картинкой из монографии своей коллеги по институту "Тромбогеморрагический синдром", изданной много лет назад и увидел вживую, как стали агрегироваться эритроциты в капиллярах, а потом и в мелких сосудах.
– Есть моча, - сказала Дали, проливая бальзам на душу.
– С кровью.
– Ну и п-пусть с кровью, главное, что пошла. Let us attend to the business, gentlemen, - сказал я, немного успокаиваясь и уже зная, что с тромбо-геморрагическим синдромом мы справились.
– Надеюсь, все понимают, что операция не закончена, - и услышал в предоперационной громкий голос Даррел, отдающий команды направо и налево, голос, который нельзя было спутать ни с каким другим. Она вошла в операционную без халата, в джинсах и деревянных сабо, модных тогда, с фонендоскопом на шее и в серой в рубчик солдатской майке с лейблом "US Army", надетой на голое тело. Эти майки ей нравились почему-то, и она постоянно таскала их у меня... Твердые соски бесстыдно торчали сквозь плотную ткань, демонстрируя независимость и нездешность их владелицы.
– Где ты валялась, дорогуша, т-так долго? Опять ловила колобуса? Спросил я и приготовился к отражению атаки.
Она не обратила внимания на мои слова и склонилась к наркозной карте вместе с Дали. Я часто говорил ей про колобуса. Она не понимала, но никогда не спрашивала, что это такое.
– Продолжайтэ, маальчыкы!
– заявила Даррел через минуту.
– Все нээ так очэнь плохо, каак мнэ сказаалы в тэлэфон.
Дав несколько коротких команд анестезиологам, она не смогла отказать себе в удовольствии лягнуть меня при публике:
– Ты, Рыжэнкый, до сых пор и нэ поньял, что нэ анэстэзыолог и не можэш командовать своым дэвкам, как и что положить в вэну. Опэрируй! Анэстэзыологы здэсь нэ за того, чтоб выслушывает твоы упрексы и вытырает пот на лыцо илы поправляет лаампы над столом... Ты всех втравыл в этот экспрымэнт с Полом! Знаешь, что творыт за двээрь?
Это было уже слишком. Я набрал воздуха, чтобы заорать и выставить ее, как вдруг Дали, тонко чувствующая напряженность момента, заявила:
– Гомеостаз нормализуется!
Красный свет операционных ламп стал густеть на глазах...
Мы копошились почти час. В условиях искусственного кровообращения, обеспечиваемого газонокосилкой, пустое, без крови, сердце работало довольно прилично, но как только я просил уменьшить производительность наса, давление падало, и никакими медикаментами его не удавалось поддержать.
– У нас есть еще полчаса, чтобы имплантировать желудочек, окончательно с-справиться с кровотечением и отключить г-газонокосилку... Неужто Зяма опять заставит меня шить аорту советскими нитками, - негромко ворчал я, пережимая сосуд.
Операционная
– Японские. Зяма только что принес...
Я быстро наложил анастомоз, вшив в аорту самый большой сосудистый протез и негромко позвал:
– Горелик! Взгляните, ч-чертов критик!
– Блеск, БД! Доктор Шамвей не сделал бы лучше!
– Т-теперь - входную м-магистраль, - сказал я.
– Может быть, вы пришьете протез к ране сердца или вставите магистраль прямо в раневой канал?
– Осторожно начал Горелик.
– Все равно этот участок миокарда сокращаться не будет.
Мои руки на мгновение остановились, но тут же продолжили подшивание протеза и, чтобы убедить себя в правильности действий я сказал:
– Не помыкайте, Горелик! Если вам трудно грызть гранит хирургической науки, попробуйте хоть пососать его!
– - По операционной прокатился смешок.
Теперь предстояло пройти круглым ножом-кольцом через анастомоз и вырезать кусок ткани сердца на верхушке, чтобы пустить кровоток по магистрали. Процедура прошла гладко и быстро, и я не забыл поблагодарить Господа за хорошую ассистенцию. Минута ушла на подключение желудочка.
– Запускаем желудочек!
– громко сказал я.
– Пульсация проходит в асинхронном режиме, без кардиограммы. Управление - по первой производной левого желудочка. Как только выйдем на режим, производительность газонокосилки снижаем. Все остальные команды по управлению стиральными машинами дают Горелик и Зураб. С Богом!
В экспериментах на животных с такой производительностью и так эффективно желудочек никогда прежде не работал. Он обеспечивал не только максимальную разгрузку ослабленного сердца, но поддерживал нормальное артериальное давление.
– Тромбо-геморрагический синдром преодолен, кровотечение прекратилось, - сказала Дали, сунув мне под нос последний анализ коагулограммы.
– Мочи - больше литра!
– Только не перебдите, Далинька!
– взмолился я.
– Если после ваших с-стараний полетят тромбы в желудочек и мозги, я п-предпочту привычное кровотечение... Пусть п-поставят "When You're Smiling", - попросил я и тут же услышал занудливый голос Зураба:
– Мембрана в желудочке стала залипать. Нет притока. Затромбировалась входная магистраль.
– Голос вколачивал меня в пол операционной, потому что и я, и Зураб, и все остальные понимали, что Дали перебдела и у Пола вместо кровотечения начал превалировать тромботический компонент, еще более страшный, чем геморрагия... И опять этот страшный бледно-розовый цвет операционных ламп.
– Стоп! Нэ суэтыытэс, малчыкы! Гэматокрыт слышком высокый. Сдэлаэм Пола болшэ жыдкым. Это снызыт тромбообразованье, - сказала Даррел и поглядела на анестезисток.
– Только учти, подружка,..
– попытался встрять я.
Я нэ коончыла!
– Нервно продолжала она.
– Строго дозыруйтэ мэдикамэнты, Далы!
Любимый голос сеял надежду.
– Выходная магистраль затромбирована. Тромбы в кровяной камере желудочка.
– Противный голос Зураба возвращал меня в жуткую реальность: необходимость замены затромбированного искусственного желудочка.