Донор
Шрифт:
Спустя час после этого Этери пришла ко мне в кабинет, привычно заперла дверь и, сняв позванивающий халат, начала стягивать трусики, которые все еще лежат на столе...
– Надеюсь, она успела принять душ перед этим, - вяло подумал я, чувствуя что плыву, подбежавший Пол ухватил меня за руку, и начал говорить что-то прямо в ухо по-грузински, белея лицом.
– Вам надо выпить, БД, - перевел Горелик.
Этери закончила университет и стала физиком-атомщиком. Ни она, ни ее приемный отец не знали, что делать с этой специальностью в Тбилиси. Отчим Этери, университетский профессор, на одном из
– А к-кем?
– спросил я, неохотно убирая руку с бедра своей соседки Инки Евсеенко, красивой сорокалетней профессорши, прилетевшей на защиту. Обалдевшая от настойчивых забот моих аспирантов, она потягивала красное грузинское вино и, похрустывая шкуркой жареного поросенка, периодически нашептывала мне в ухо последние московские сплетни.
– А что она будет делать в лаборатории? С-строить атомную бомбу или брить ослов перед операцией?
– Я был готов развивать эту тему, лишь бы не говорить ему сразу "нет".
Сзади привычно запахло смесью эфира, антибиотиков, йода и лошадинного пота. Пьяный Горелик в белой рубахе, залитой красным вином, темном пиджаке и мягкими тайгоновыми трубками от системы переливания крови на шее вместо галстука, стоял покачиваясь за моей спиной, держа огромную рюмку, похожую на перевернутый абажур.
Он закончил медицинский где-то на Украине и долго работал там хирургом. Животных, которых мы оперировали - ослов, собак и прочую живость, Горелик любил как родных детей, которых у него было двое и которых он всегда не успевал куда-то подвезти. Гореликова жена, не видя его неделями, робко звонила в лабораторию, он слушал ее с мученическим лицом, оправдываясь по-грузински с украинским акцентом и опять возвращался к себе в ослятник.
– БД, допустите к телу! Поцеловать хочу!
– Вещал он.
– Скажите еще пару слов. Публика начинает забывать, зачем пришла...
Я оглянулся: нарочито задрипаный, но дорогой ресторан, гордый своей мясной кухней и подлинником Пиросмани, висевшим без рамы на противоположной стене за пуленепробиваемым стеклом; живописная мешанина на столах из сыров, зелени, жаренного мяса, фруктов и хаотично расставленных старинной работы глинянных кувшинов с вином.
Лаборатория гуляла. Гости из Москвы, официальные оппоненты, институтская администрация, наслаждались вовсю, буцкая вино из кружек и рогов, размеры которых увеличивались по мере продвижения вечеринки. Мои сотрудники знали, что сегодня, как и на любом таком банкете, за изнурительную и плохо оплачиваемую работу, над которой подсмеивались их коллеги-хирурги из клинического корпуса напротив.
БД, - напомнил Горелик, - ну, пожалуйста!
Я встал, сунув руку в карман. Мне не надо было думать, что говорить. Я знал: публика все равно будет тащиться.
– Д-джентльмены!, - начал я, пытаясь отыскать на столе свой любимый стакан из нержавеющей стали с надписью по-английски: "Don't you know drinking is a slow death?
– - So who's in a hurry?"
– П-по-моему у Чехова в записных книжках есть удивительный сюжет: горожанин, ежедневно проходит по улице мимо лавки, над которой висит криво прибитая вывеска: "Большой выбор сигов".
– Кому нужен большой выбор с-сигов?
–
В этот момент кто-то сунул мне в руку пропавший стакан из нержавейки. Теплая сталь под пальцами недвусмысленно напомнила о температуре спирта внутри, и желудок тотчас отреагировал на это. Я чувствовал, что пьянею и с трудом выговариваю слова, однако мужественно продолжал:
– Рад напомнить, что лаборатория справляется с этой работой, и что диссертант не ударил в грязь лицом по части снятия вывесок...
– За что пъем, БД? Здесь не ученый совет. Публика может не понять. Вы не сформулировали задачу!
– Наседал Горелик.
– У Кэрола есть мудрые с-слова, - сказал я без прежнего энтузиазма: --"Что вы помните лучше всего?
– спросила Алиса, набравшись храбрости.
– То, что случится через две недели, - небрежно ответила Королева, вынимая пластырь и заклеивая им палец". Это качество - помнить, что произойдет через две недели - необходимо экспериментатору не меньше, чем хорошая хирургическая школа и знание патофизиологии кровообращения, -сказал я после паузы.
– Потому что иначе экспериментатор уподобляется человеку, который выпустив стрелу в воздух, рисует мишень там, где она упала.
Ресторан одобрительно загудел.
– Д-давайте выпьем за диссертанта, - произнес я, поднимая стакан.
– За его близких... Я имею в виду его семью, а не лабораторных животных. За всех, кто помогал ему в работе, за институт, который не мешал и позволил сделать лабораторию такой, какой она есть...
Я выслушал нестройные крики одобрения, пригубил теплый спирт, до смерти напугав желудок, и повернулся к соседке. Я видел, как ей нравится здесь, и знал, что она нестерпимой любовью любит Грузию и грузин, и не мешал ей наслаждаться.
– Мы посмотрели у себя в лаборатории содержание фосфорорганических соединений и структуру митохондрий в миокарде тех сердец, что ты присылал после газовой консервации, - сказала Инка, с удовольствием наблюдая, как я пялюсь на соски ее грудок, торчащие сквозь ткань блузки.
– Похоже, кислород просто сжигает гликоген...
– Н-неужто все ходишь без лифчиков?
– удивился я, - Или теперь придумали лифы с дырками для сосков?
Я представил, как кто-то из моих аспирантов занимается с ней любовью, понимая, что сам отрядил их на это... и сказал вслух:
– Чтоб с-сохранить миокардиальный гликоген, мы понизили содержание кислорода в газовой с-смеси до уровня атмосферного воздуха... и добавили углексилый газ в избытке.
Странные вещи творились в мире: Инка, прекрасный патофизиолог, знающий все, что происходит с консервируемыми органами, предназначенными для трансплантации, гляделась тридцатилетней девкой в свои сорок пять... Учитель, положивший много лет на проблемы консервации, тоже смотрелся странно молодо, несмотря на возраст и неимоверный вес... А я? Пусть какой-нибудь сукин сын точно скажет, сколько мне лет!