Донор

Чилая Сергей

Странная, тревожащая мысль о влиянии на возраст хирурга процессов консервации изолированных органов, где все усилия сосредоточены на удлинении сроков хранения, т.е. на преодолении фактора времени, периодически не давала мне покоя. Я даже написал статью об этом, поместив туда удивительные наблюдения о запоминании переживающим органом управляющих воздействий и восприятии мысленных команд, документально подтвердив возможность "обучения" будущего трансплантата...

В тексте той статьи была одна дурная фраза, на которую я не обратил тогда внимания: "Политика управления в живом, включая процессы консервации, с точки зрения

изложенных здесь событий, предполагает использование..." и т.д. Редакционный рецензент не преминул воспользоваться моей оплошностью и выдал "перл", долго вызывавший улыбки: "Политика управления, в том числе и в живом, определяется не мистическими способностями хирурга, как полагает автор, но решениями партии и правительства...". То были прекрасные времена...

– Я знаю чем будут заниматься падчерица в вашей Лаборатории, - громко проговорил за спиной профессор-физик и положил мне руку на плечо.

– Она будет помогать вам снимать вывески!

– Х-хорошо, - вяло согласился я, понимая, что отказать уже не смогу. Только ей придется начинать с мытья хирургических инструментов, а там будет видно. Как ее зовут?

– Этери.

– Что это значит п-по-грузински?

– Эфир,- ответил отчим-папа.

– Г-годится, - улыбнулся я.

Глава 2. Бродяга

БД, высокий шестидесятилетний Водолей в дорогих металлических очках от "Trussardi", с мягкими тайгоновыми заушниками, удивительно прямой спиной, множеством темных мелких веснушек на вызывающе интеллигентном лице с нееврейским коротким носом, с давно немытыми рыжими, теперь опять почти седыми, волосами, с потухшими зелеными глазами, изредка загоравшимися глубоким кошачьим светом, и неожиданной пластикой крупного тела, перемещавшегося с юношеской легкостью, если к тому понуждали обстоятельства, проехал порт с толпой товарных ваганов, похожих отсюда на стадо задремавших рыжих коров, и дремучей зарослью допотопных кранов, напоминавших выгоревший лес, бесшумно раскачивающийся под ветром.

Здесь все оставалось таким, как десять лет назад: обветшавшим, неухоженным и, на первый взгляд, никому ненужным, хотя битва за запущенный порт с остовами ржавеющих кораблей на берегу и полуразрушенной инфраструктурой развернулась нешуточная: нераскрытые убийства, душераздирающие крики местных властей про свои неустанные заботы о жителях страны, публикации местных газет, выливающие на неугодных безумную и от этого похожую на правду ложь...

Все решения, как всегда идиотские с точки зрения здравого смысла, но выгодные этому чертовому узкому кругу high society, высокомерному, беспомощному и безграмотному, в который он хотел проникнуть, но так и не смог, принимались за неспешными переговорами в дорогих загородных домах, выстроенных на гонорары от таких же ущербных проектов.

Заныла больная простата. Он знал, что если не остановится и не помочится прямо сейчас, теплые струйки мочи потекут на сиденье автомобиля.

– Ну и пусть!
– Привычно подумал он.
– Пусть текут.

Ему было наплевать на прохожих. Однако стоять посреди улицы с раздернутой молнией на штанах и держать в руках, с трудом найденный в складках одежды, огрызок былого величия, мучительно долго ожидая, когда, наконец, из него закапает моча, он стыдился. Ему было лень останавливать машину, но еще больше не хотелось вылезать из нее, и он поехал дальше. Через пару минут он почувствовал ягодицами, как потекла моча. Не отрывая

взгляда от дороги он сунул под себя руку: было не очень мокро.

– Пока доеду, высохнет, - решил он, оглянувшись на заднее сиденье, где привычно лежала, завернутая в газеты, картина: натянутый на подрамник холст, покрытый масляными красками такого глубокого и чистого цвета, что казалось они светят сквозь бумагу, и достал окурок сигары, который предусмотрительно сунул в карман.

– Почему они стали выращивать грибы?
– Подумал он про бывших своих сотрудников, которые после пожара в Лаборатории принялись бесцельно разводить шампиньоны, странно упорствуя, несмотря на отсутствие результатов

– Сублимируют... А та девка на сочинском базаре с белыми грибами... Маринуй, соли - закуска страшной силы, как говорил Герман...

За последнее время он располнел, потому что забросил спорт: в таком босяцком виде никто не пустил бы его в бассейн, а с теннисной ракеткой на корте он гляделся бы, как человек с ружьем у дверей овощного ларька.

Босс оставил за ним право бесплатно столоваться в своих ресторанах, однако в залы его уже не пускали, а кормили в подсобных помещениях. В последнее время ему закрыли доступ даже в подсобки и еду выносили вместе с бутылкой, заполненной алкоголем, слитым из недопитых стаканов.

Эта смесь виски, водки, коньяков и дорогих вин действовала на него не хуже наркотиков, которыми он изредка пробавлялся теперь. Его нынешние друзья, такие же, как он сам, полу-бродяги, полу-нищие, появлявшиеся неизвестно откуда, вроде как из ничего, несмотря на весь свой цинизм и бесшабашность, держали его за человека с другой планеты и осторожно пили с ним крепкое спиртное, не подозревая, кто он... А он, несмотря на страдания, болезни последних месяцев и нищету, вел себя так, будто только вышел из операционной, где ассистенты заканчивают операцию по пересадке сердца.

БД поначалу смущало качество их выпивки, в которую они добавляли все, что было под рукой: от таблеток без названия до сомнительных настоек из ландыша и валерианы, перца, чеснока, лимонных корок и компаудных клеев, полностью выключавших его сознание спустя 15-20 минут после старта. Однако вскоре он к этому привык и испытывал от их выпивки больше удовольствия, чем от коллекционного виски. Нынешние приятели, даже сильно подвыпив, никогда не задирали его, и он имел прекрасную возможность наблюдать их жизнь изнутри, пока, наконец, не почувствовал, что стал одним из них и больше не жалел об этом. Давно немолодые, немытые и больные мужчины были странно гиперсексуальны и, если на всех не хватало таких же старых и пьяных девок, не брезговали заниматься любовью друг с другом. Здесь не было запретов, и ему это нравилось...

– Только п-потеряв все, - объяснял он своим новым коллегам по выпивке и сексу, - обретаешь истинную с-свободу д-делать, ч-что хочется.

Единственное, что мешало - запахи, но он быстро приноровился, перестав мыться и иногда делая в штаны. Теперь все чаще он думал о том, что странно непохожий на привычных бродяг бродяга и есть он настоящий, а тот забытый профессор-кардиохирург, блестяще образованный, остроумный и хорошо одетый, просто фантом его ночных кошмаров последнего времени.

– БД!
– Атаковал его настырный бродяга в светлом костюме, бывший слесарь разорившегося ВЭФа, который любил представляться преподавателем латвийского Университета.
– Почему вы не хотите сойтись с коллективом?