Донос
Шрифт:
– Что-то быстро успокоились. Не к добру это, держать всех в напряжении, боевые посты выдвинуть, Саша, проследи, не заскучали бы, не заснули. Не нравиться мне эта внезапная тишина.
Мы, с неунывающим Мишкой, снова лезем вперед, к постам, а это для контрольного расположения роты нашей, наверное, километр, не менее, и все это почти ползком. Где-то повезет, чаща лесная, там только и передвигаешься по глубокому снегу ногами, но и здесь держи ухо востро, как бы «кукушка» не подстрелила, что делать, война, не просто передовая, а передовой заслон, передовая
Только обошли все заслоны – шквал артиллерийский, где небо, где земля, не различишь, темень, чего ему, немцу, не спиться, он же воюет по расписанию, вечером – отбой, утром – начало, что это он вдруг взъерепенился, что за обстрел?..
Залегли, ждем, артиллерийский вал ушел за нас, за нашу спину, в тыл, на вторые позиции, ага, значит сейчас атака, всем приготовиться! К бою! – но нет, после артналета все стихло, никаких атак, бросков, танковых нападений. Успокоились финны. Не хватило, видать силёнок у финна. Успокоились. А немец что, немец педант, немец ночью спит. Ночь есть ночь, спать надо ночью. Не до атаки, не до войны.
Только вздремнули было, новый огненный вал, небо светлее света, но это уже наши, уже наш артналет, светящиеся трассы прямо над нами, туда, да вот они, окопы финские, даже разговор их слышим, падают снаряды на самые передовые позиции, ложись! как бы своих не прихватило, все дрожит, колышется, пылает. Но только уже у них, на их позициях, в их траншеях, окопах, ячейках, на их наблюдательных, командных, укрепленных и, какие у них там еще есть, пунктах.
Два часа, два часа огненного шквала, крика, боли, смерти.
«Земля разверзлась и упал на нее, грешную, огненный смерч»… Наконец все стихло, оказывается уже светло, день, а мы думали утро, но даже здесь, у нас, сумрачный северный свет режет глаза до боли, после ослепительной вспышки артналета. Мы ослеплены также, как и немцы с финнами, окопы-то рядом, ну двести-триста каких-нибудь метров, и мы их видим, и они нас, оглушены и ослеплены одинаково.
Но вот что-то зашелестело, вскрикнуло, зашевелилось. Пошли… Наши, атака, издалека нахлынувшее – а-а-а…
Нам и стрелять-то некуда. Но нет, получаем точные цели, огонь!.. Сколько же длится эта круговерть, где наши, где мы, где немец, то с одной стороны – а-а-а, то с другой нарастающий стрекот автоматной стрельбы, но бой идет по строгим правилам, и кто-то точно все знает, и кто, и где, стволы минометов раскраснелись, мы уж боимся, полетит ли мина, но все по прежнему напряжено – огонь! Огнь!
Я очнулся от нехватки воздуха, рот мой забило снегом, не чувствую одной ноги. «Неужели оторвало?», меня тащит куда-то Мишка.
– Мишка, – хриплю я. – Куда?
– Потерпите, товарищ старший лейтенант, сейчас доползем, в медпункт вас приказано.
– Что у меня, ноги целы? Не чувствую ноги я, Мишка, что, оторвало?
– Да целы, целы вы, товарищ старший лейтенант, потерпите, сейчас доползем, подняться не дает немчура
– Мишка, замереть! Ты что, гад, не слышишь, это же финны, они галдят, ты куда меня тащишь, пристрелю, собака, сам застрелюсь, но и тебя не пощажу!
– Тихо, Александр Петрович, тихо, финны, слышу, заблудился в этой круговерти огненной, тихо, товарищ политрук, уйдем, не привлечь бы, сейчас, развернусь, хорошо, снег глубокий, уйдем, Александр Петрович, терпи, прости Христа ради, недоумок я проклятый, услышал голоса, думал наши, потерпи, вот так, теперь уйдем!
Тут я потерял сознание и очнулся уже в палатке медсанчасти. Мишку тоже ранило, но он дотащил меня и сдал санитарам. Спасибо ему, жизнью обязан, поправлюсь – найду. Уж я его не потеряю.
За столом тягостное молчание.
– Ну вот, а говоришь, все-то мы знаем. Война все же, она и есть война…
Мы с Володей, сыном тети Шуры, братом моим сродным, давно уж поглядываем на дверь. «Сбежим?» – «Айда», и мы во дворе. Давно с ним не виделись, как-то немного стесняемся даже друг дружку.
– Пойдем к реке, там ребята, кони, костер. Здесь, видать, надолго да и начало серьезное, пойдем, там всех увидишь, познакомишься, кого не знаешь, а кого и сам вспомнишь, картошки напечем, поговорим. Как жил-то?
– Пойдем. Там и наговоримся.
Отец уехал по деревням, родных навестить, знакомых увидеть, друзей. Я остался в Митрофановском, у тети Шуры. Пожалел отец возить меня по деревням, отдохни, говорит, у тётки, с Вовкой, пацанами пообщайся, с лошадьми повозись, забыл поди про них в своем Кургане, повозись, поезди верхом, поухаживай, не забыл, надеюсь, что есть ты Казак.
Это были славные, незабываемые дни. Сдружились мы не только с Володей, с остальными деревенскими пацанами тоже, они за мной с раннего утра прибегали и мы целыми днями занимались своими деревенскими заботами, давно уже забытыми мною в городской, курганской жизни. Я их всех звал «моя челёда». Катались на лошадях, таскали «волокуши» на подоспевших покосах, переворачивали для лучшей просушки «валки» сена, потом к речке – купать лошадей, сами резвились в воде, как утята – подолгу, с наслаждением. А вечером – костры, картофельные «печенки», бесконечные рассказы.
Я тогда уже не просто умел читать, читать я научился в пять лет, около брата-школьника и по его учебникам, я тогда уже прочел немало книг и не просто детских, а вполне серьезных – Жуль Верн, Стивенсон, Купер, Дюма – были мною прочитаны чуть ли не полностью, все книги, что тогда были в наших библиотеках. Прочитаны книги были в долгие зимние дни и вечера, когда не в чем было выходить на улицу. Читались все книги, что приносил старший брат, а уж у меня, конечно, было значительно больше времени читать эти книги, чем у брата. Так что, мне было о чем рассказать деревенским пацанам у вечернего костра.