Донос
Шрифт:
Из Сизо я вышел пятнадцатого, но только двадцать четвертого получил разрешение на выезд домой, в Москву. А двадцать пятого, дома, в обстановке возбужденных рассказов о пережитом, особенно после известия о предательстве близких родственников, родной сестры, семью которой содержал и обеспечивал нормальной жизнью в течении стольких лет, племянника, которого практически спас однажды от смерти – у меня случился инфаркт.
После эстафеты на несколько дней наступило затишье, мы отдыхали, ближе знакомились с городом. Институт наш базировался в одном
– Ты неправильно стартуешь, задняя колодка далековато, вот посмотри, – он показал старт и поинтересовался:
– Спринтеры, вроде, в одиночку не тренируются. Ошибок много можно наделать. Ты откуда?
– Из Горного, институтский, но я не спринтер, я лыжник. А если бегаю летом, то только длинные – пять или десять.
– Ну ты парень даешь, я думаю – что за спринтер стартует так неловко, а ты выходит лыжник. А почему сотки бегаешь?
– Резкость потерял за лето. Выносливость вроде в норме, а ускориться не могу.
– Зимой в эстафетках стартуешь?
– Когда как, не обязательно, чаще на последнем этапе бегу. Но и стартовал не один раз. Но не люблю старт – мне разгон нужен, а на быстром старте задыхаюсь, долго не могу прийти в себя. Пока опомнишься – все уже далеко убежали, а догонять – сами знаете, не всегда и догонишь.
– А с сотками не перебарщиваешь? Ты ведь по пять тысяч набегаешь.
– Я же с отдыхом. А потом – как получить скоростную выносливость? Только на сотках, ну еще четыреста. Но четыреста для меня пока тяжело.
– Хочешь, потренируемся вместе?
– С охотой, только не знаю, не сочтут ли предателем, скажут в «Динамо» перешел.
– Не скажут, я договорюсь с Иваном Васильевичем.
Так я познакомился с Баженовым Виктором Степановичем, он тогда в Перми чуть ли не единственным мастером спорта в лыжах был, бегал еще, для себя, но прилично, не все молодые могли за ним удержаться на длинных «тягунчиках».
Я стал тренироваться с «динамовцами», но бегал только за институт. Впрочем, бегал я и с институтскими, тренировал нас тогда Петр Васильевич, мы его звали просто Петя, был он молод и чрезвычайно талантлив. Но что-то у него произошло, какой-то несчастный случай, он перестал выступать, попал в полное забвение, его разыскал Иван Васильевич и предложил работу. Спас парня от хандры и полного разочарования. За работу тот взялся горячо и добросовестно, быстро составил нам индивидуальные планы, по которым мы после общей часовой разминки и работали.
Динамовские пятиборцы часто уезжали на сборы и зимой мы с Баженовым бегали вместе едва ли более десяти пятнадцати раз. Но он очень помог мне в технике скольжения и особенно в работе руками. Через год Петя, после пояснения, как надо работать правильно, всегда для показа посылал на «технический» круг меня. «Покажи как надо».
Но все это зимой, а пока свое свободное время я проводил на стадионе. Вечером с легкоатлетами бегунами работал Пугачев, я и у него понемногу бегал, в общем, с пугачевскими нагрузками да
Однажды бежали мы кросс вместе с пятиборцами – я часто стал тренироваться с ними по их полной программе. Мне особенно нравилось фехтование и как-то быстро мне удалось освоить основные приемы. Конечно, с ними я тягаться не мог, но все чаще и чаще стал кое у кого выигрывать. Ребята шутили – бросай ты лыжи, мы из тебя сделаем классного пятиборца!
Так вот, однажды бежали мы, пятиборцы в беге нам, лыжникам, не соперники, я бежал впереди, вдруг за что-то запнулся, упал, рукой воткнулся в колючую проволоку и распорол ладонь. Баженов привел меня в медпункт.
– Варя, посмотри, ладошку распорол, обработай, если что-то серьезное, доставим к врачу, в больницу. – И ушел, у него там команда осталась.
Протянув руку для обработки я поднял глаза на Варю и обомлел, забыв про рану.
Передо мной – диво, белокурая царевна, точеное лицо, прямые волосы, не очень длинные, но и не короткие, спокойно свисающие до грациозной, вот уж поистине лебединой, шеи, перетянутая выше талии блузка, с полоской живого тела между обтяжкой и юбочкой. Я не удержался, прикоснулся свободной ладошкой за живое. Она не дернулась, не запсиховала, серьезно так посмотрела прямо в глаза.
– Мал еще, подрасти.
– Да ничего вроде, девчонки не жалуются, – бравировал, конечно, никаких девчонок я еще не знал.
– Ладно, девчоночник, потерпи, сейчас больно будет. Где это тебя угораздило, рана-то глубокая!
– В траве проволоки кусок, колючей, я упал и рукой прямо на нее, да «с протяжкой». Вот, сама видишь.
– Ничего страшного, потерпи. Сейчас обработаем, до утра не разбинтовывай, а завтра снова загляни ко мне.
– Да я теперь каждый день лечиться здесь буду. Знаешь, сколько у меня этих болезней!
– Иди уж, болезненный.
В медпункт теперь я заходил и до, и после тренировки.
А вечерами мы уходили на Каму, садились в лодку, спускались до одинокого острова, там, на старых покосах, в копнах душистого и не пересохшего еще сена, появился у нас укромный уголок и впервые познал я наслаждение и счастье любить красивую женщину, любоваться, восторгаться ею, беречь – и женщину и любовь. Это было что-то удивительное, непознанное, ненасытное. Мы сооружали в сене нечто глубокой «ложбины», расстилали принесенные с собой одеяла, падали на это легкое сооружение, утопали в мягкой копне и… исчезали. Из этого мира, из жизни, из бытия. Молодые, ненасытные, мы забывали все, спохватывались на некоторое время, устав от очередного взрыва страстей и снова вскоре, через минуты, погружались в наслаждение. Едва только заканчивался очередной приступ ненасытности, едва мы откидывались, задохнувшиеся, на колючее сено, гибкие и чувствительные Варины пальцы легко скользили по уставшему телу, касались безумного места, ласкали его, возбуждая и снова взрыв, стон, безумие, снова ненасытное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Женское тело извивалось, нежные бедра становились могучими, они твердо сжимали мое, ни к чему ни чувствительное, забывшееся в экстазе тело, они заставляли – еще, еще – мы почти теряли сознание.