Дорога в ад

Расулзаде Натиг

Не глядя на гостя прошел в свою комнату и прикрыл без стука за собой дверь.

– Здороваться надо!
– сердито крикнула вдогонку ему мать. Мальчик вернулся. Устало, равнодушным тоном произнес:

– Здравствуйте, - и ушел к себе.

– С характером твой мужичок, - сказал парень.

– А ну его, - отмахнулась она. Села рядом с ним.

– Он у тебя, кажется, быстро засыпает?
– спросил парень.

Она не ответила, ласково провела рукой по его волосам. Он встал, наклонился над ней и жадно, будто пил из родника, припал к ее губам. Срывал с нее кофту грубо, торопливо.

– Оставь, - сказала

она.
– Я сама. Отвернись только.

– Зачем?
– машинально спросил он и тут же отвернулся, тяжело, часто задышав в тихий полумрак комнаты...

... Через пол-часа, они, утомленные, лежали рядышком на раскрытом, скрипучем диване, и он неожиданно спросил:

– Ты заплакала потому, что было хорошо?

Она посмотрела на него, как смотрят на детей, сказавших наивную глупость, усмехнулась, но ответила:

– Да

– Почему ты не отправишь сына к нему?
– спросил он через некоторое время, просто, чтобы не молчать.

– Не говори глупостей. Он же больной человек, наркоман, - неохотно ответила она.

– Но у тебя ему ведь тоже не сладко...

– Верно, - согласилась она.
– Вот если б бабушка была...

– Умерла?
– спросил он.

– Его мать давно. Слава Богу, не увидела сына таким. Моя - два года назад, как раз в тот год, когда мы разошлись. Он слушал, прикрыв глаза.

– Ты спать хочешь?
– спросила она, глянув на него.

– Нет, - ответил он, - просто не хочется говорить.

– Тебе хорошо со мной молчать?
– спросила она.

– M-м, - сонно ответил он.

– Это ведь много значит, когда человеку хорошо молчать с другим, несколько претенциозно произнесла она, зная, что ему понравится, фраза была в его манере.

Он неожиданно хмыкнул. Она по-своему поняла это и сказала:

– Ты зря иронизируешь. Это, несомненно, много. Я, например, ценю это. Но знаешь...
– она замялась, стала говорить, словно выдавливая из себя слова, как тягучую крепкую пасту, - Знаешь, я например, не могу говорить человеку в лицо, что люблю его. Я думаю, надо самому догадываться об этом, чувствовать. Мы с тобой уже давно знакомы, а ты все еще относишься ко мне... ну... не знаю, как сказать... ровно, что ли... И. потому, как только зайдет относительно серьезный разговор касающийся нас, это выходит как-то неестественно, повисает в воздухе, и я тогда хочу побыстрее отшутиться, перестраховаться, чтобы это самое с воздуха не обрушилось на мою голову... И без того тяжело...

Я думала, что с тобой мне будет, ну, спокойнее, что ли... Я ведь всего лишь женщина, а всякая женщина чувствует себя надежно только за мужской спиной, широкой спиной мужчины.

А когда в постели, рядом со мной смотрят на часы, чтоб не опоздать к жене, я понимаю, что только придумала себе эту спину и время от времени продолжаю придумывать ее, чтобы не очень тяжело было жить. И ты не думай, пожалуйста, не бойся, - тут она усмехнулась, продолжая глядеть перед собой в темноту комнаты, - Я ни на что не претендую. Упаси бог. Будь счастлив со своей семьей и так далее... Если ты и уйдешь от меня, я переживу и это. Потому, что чем больше горя мне выпадает, тем я спокойнее отношусь к нему. Привычно становится. Даже скучно. Думаешь, вот опять не повезло. Вот и все. Ну не повезло, так не повезло, что же тут поделаешь... Я уже чувствую, что очерствела вся , вся душа очерствела от этих бесконечных побоев.

А ведь не такая была. А если покопаться во мне, может, и сейчас не такая, может, я хорошая, все-таки? Иногда чувствую себя такой злюкой, будто нервная старая дева. И сама не живу, как хочется, где уж, на словах только и могу! И другим не даю жить. Хоть удавись. А мальчик. Ведь всегда первому ему достается. Бедный, как он страдает! Я ведь люблю его, как никого на свете люблю. Люблю и мучаю. Просто кажется иногда - да ну всех к черту, живем на свете один раз. А он нервничает очень. Все к сердцу принимает... Ну, и я не выдерживаю, Сопляк мне еще указывать будет. А думаешь, не понимаю, как ему тяжело? И мне не легко, и отцу его тоже, хоть и пропащий человек, конченный наркоман... Заколдованный круг получается, понимаешь? Вроде бы, никто не виноват и все виноваты. И ходишь, бродишь в этом кругу заколдованном. Кажется, что вот сейчас проснешься и все станет на свои места, все будет, как раньше, хорошо. Ведь не всегда так было, раньше, наверно, было хорошо. Все, думаешь, будет хорошо, и будет яркий, солнечный день. А продолжаешь жить, как во сне, как в тумане, в ожидании пробуждения. Ну хотя бы не день солнечный, если это для меня так много, а пусть хоть светлая ночь будет, чтобы только не такая непроглядная темень. Но все темно и темно, ни черта не видно вокруг...

Она замолчала, шепот ее замер где-то в углах комнаты, притаился.

И тогда она услышала рядом с собой тихий, посвистывающий храп. Он спал.

Она приподнялась на локте, посмотрела в его, блаженно улыбающееся во сне лицо. Поднялась, халатик накинула. Решительно растолкала его.

– А? Что?
– он сонно озирался вокруг.

– Поздно уже, - бесцветным голосом сообщила она, - Тебе домой пора.

Он взглянул на часы на запястье циферблатом во внутреннюю сторону руки, что всегда почему-то раздражало ее. Потом торопливо, но будто стараясь подчеркнуть, что неохотно, оделся. Уходя на пороге он обернулся, чтобы поцеловать ее. Она покорно подставила щеку. Он раздумал целовать и потрепал ее по щеке. Закрыв за ним дверь, она вернулась в комнату. Стала возле стола с таким задумчивым видом, будто должна была что-то сделать, но забыла что именно и теперь вспоминала. Губы ее, искусанные, бледные, дрожали.

Она тихонько приоткрыла дверь в другую комнату, где спал мальчик. Долго стояла у приотворенной двери. Потом вошла в темноту, где слышалось глубокое, прерывистое дыхание сына. Подошла к его кровати. Мальчик что-то сонно пробормотал во сне и повернулся на другой бок. Теперь она не могла видеть его лица. На щеках ее от слез размазалась тушь и раздражала кожу. Она тихо, так же как и вошла, вышла из комнаты, плотно, без стука прикрыв за собой дверь.

Тогда мальчик открыл глаза, облегченно вздохнул, лег на спину, как любил спать, и лежал так, отдыхая, будто с него сняли тяжесть.

А когда женщина уже засыпала, как обычно, с мыслями о своей неудавшейся жизни, ей вдруг почудилось, что кто-то тихо, светло плачет.

Она очень устала, эта женщина, а от плача, который почудился, ей стало, как это ни странно, легко и чуть грустно. Она уже совсем засыпала и последнее, что промелькнуло краешком мысли в ее сознании было вот что: плач этот похож на мое будущее, подумала она, вернее, почувствовала в неуловимый какой-то миг. Так и не успела осознать, объяснить - почему. Заснула.