Дот
Шрифт:
Пустота.
Что-то ушло из его жизни, сейчас он даже припомнить не мог — что именно ушло, но он чувствовал, как это ушедшее невосполнимо. Значит — так и жить с этой пустотой в груди?..
Спасительная амнезия…
Он сидел с закрытыми глазами, ощущая вонь горящей нефти, чувствуя спиной камни земли. Ни о чем не думал. Ничего не ждал. Просто был.
И вдруг услышал выстрел.
Чего особенного? Выстрел на войне — обычный звук. Но сейчас в кого стрелять? Неужели русские, не выдержав смертоносного жара, выбежали под пули?..
Преодолев импульсивный порыв (ведь рядом были его подчиненные), майор Ортнер открыл глаза, неторопливо поправил кепи, неторопливо поднялся
И без бинокля было видно — никто не выбегал из огня. И не выбежит — не те это люди. Если бы выбежали… если бы выбежали — я был бы разочарован, — признал майор Ортнер. Тем самым они бы обесценили (в моих глазах; разумеется — только в моих; скажем, для моих солдат это было бы естественное действие, ведь и они, оказавшись в сходной ситуации, побежали бы из огня), — они бы обесценили мою победу. (Он именно так подумал: мою победу; второй раз подряд так подумал; но теперь в этом присвоении победы ощутил червоточину). Я бы по-прежнему уважал их, но уже не думал бы о них с восхищением.
Но как? — из такого огня…
Не было душевных сил поднять к глазам бинокль. Да и что бы он разглядел? Разве он и так не знал, что там происходит?..
И без бинокля было видно, как огнеметчики пускают веерами струи огня, как солдаты приподнимаются и бросают в сторону дота гранаты, — да что толку? Вот если б они могли подползти (подняться — жар бы не позволил) хотя бы на десяток метров поближе…
Из кустарника ударили вслепую — в дым, в огонь — несколько МГ.
Затем пауза. Все ждут.
И опять — одинокий выстрел — и в цепи солдат вспыхнул костер: одним огнеметчиком меньше.
Неужели из всех русских лишь один уцелел? Но каким образом?..
Каким образом этот русский стреляет зряче — представить можно. Он залег в какой-нибудь воронке, куда не попала нефть; очевидно, на самом деле дым не такой плотный, как кажется отсюда, из траншеи. Во всяком случае — для русского. И он ловит моменты, когда в дыму возникают просветы. Для хорошего стрелка много не надо, хватит и двух-трех секунд, чтобы выстрелить точно. Но каким образом он выдерживает это пекло?..
Опять запели МГ — но тут же получили ответ из такого же инструмента. Когда русский пулеметчик почти сразу подавил две огневые точки — остальные замолчали. Если сейчас он переключится на солдат, а они так близко, что и целиться не нужно, — через минуту живых не останется ни одного…
Цепь стала отползать.
В распоряжении майора Ортнера был еще один аргумент: дотерпев, чтобы солдаты отползли на безопасное расстояние, ударить гаубичной батареей. Уже после первых залпов все живое рядом с дотом, во всех воронках, будет уничтожено. И стрелок не успеет вернуться под бетонный панцирь. Но огромные снаряды погасят пламя, прервут процесс выжигания, на который и была ставка. Так что же радикальней?.. Я как буриданов осел, с грустной улыбкой подумал майор Ортнер. Взвешивать — какое действие даст лучший результат — он сейчас не мог. Логика покинула его. Душа отвергала сам выбор метода
Ладно. Пусть идет как идет…
Уплыла победа.
Впрочем — ее и не было. Был мираж. Обольщение. И с чего вдруг я думал о ней, как о своей? Случись победа — по совести она принадлежала бы господину генералу: это ведь была его идея. Как же я мог так опуститься, что присвоил себе чужую мысль? Вот она, война; она лепит из тебя… нет, не лепит, — она сдирает с тебя красивенькие тряпки, которыми ты пытаешься прикрыть свою неприглядную наготу…
Вот так живешь, живешь, довольный собой, — и вдруг узнаешь о себе такое…
Опять в душе открылась пустота…
(Вот хорошая строчка, начало стихотворения, широкая дверь, в которую может войти любой человек, как себе домой, подумал майор Ортнер; но я же знаю, что следующую строчку, включающую свет в помещении, куда этого человека я впустил, я никогда не смогу написать; иначе я был бы не здесь…)
Опять открылась пустота, заслоненная на несколько минут действием и надеждой. Да, да, была и надежда! была… и только благодаря ей майор Ортнер своей пустоты не чувствовал, забыл о ней, хотя знал, что она здесь — его пустыня, его кара, его испытание. А теперь приходится признать: она все время была здесь. Я пуст, как мыльный пузырь, сказал себе майор Ортнер. Сейчас он не мог делать ничего. Абсолютно ничего. И потому даже докладывать не стал ни полковнику, ни господину генералу, хотя обязан был доложить о результатах атаки. Точнее — об отсутствии результатов. Ничего, подумал он, капитан доложит. Он воспринимал капитана, как соглядатая. Не с первого взгляда, не с первого дня, но сейчас уже не сомневался в его второй роли. У майора Ортнера до сих пор не было опыта участия в подобных играх, но он и не собирался осваивать эту подковерную премудрость. В его будущей жизни, ради которой сейчас он терпел то, что приходилось терпеть, не было места двойной игре. Все будет просто и ясно. Прозрачно. Впрочем — как и до сих пор…
Он тут же поймал себя на ошибке. Ведь жить будущим — самообман; жить нужно здесь и сейчас. Но как жить всем этим?..
Капитану он сказал: «Может быть, теперь русские все же уйдут. Если нет — вернемся к прежней схеме…»
Пала ночь.
«Пала ночь» — еще одна хорошая строчка, как калитка в Гефсиманский сад (с чего вдруг меня потянуло на ритмизированную речь?), а дальше — простыми словами — напомнить об утешении, которое Господь посылает каждому — и правому, и виновному, думал майор Ортнер. Мы несем свой крест, страдаем, терпим, а природа учит нас, какими нужно быть, как принимать свой крест, потому что только через его тяжесть и боль можно познать благотворную радость, а если достанет душевных сил — то и счастье… Это что же выходит? — опять улыбнулся он неожиданной мысли. — Выходит, что истинно счастлив только мазохист?..
Пала ночь. Нефтяные огнища, уже невидимые, только угадываемые над воронками по мерцающим шапкам света, угомонялись, готовясь ко сну. От них уже не было проку. Дымы растворились во тьме, убив на севере небосвода все звезды, лишь Кассиопея не хотела тонуть и время от времени выныривала из мрака.
Ах, если бы русские все же ушли!..
Майор Ортнер поднялся со светом, прошел в траншею, стоял и ждал. Это было совсем не трудно. В нем не осталось надежды, он не верил в чудо, но и не ждать не мог. Хотел убедиться. Если бы холм был от него на востоке, он получил бы ответ минут на пятнадцать-двадцать раньше, но холм был на севере. Пришлось набраться терпения.