Дот
Шрифт:
— Потерпи, — сказал Ромка. — Через несколько минут твои будут здесь. Спасут.
Только теперь он понял, отчего ему так хорошо, отчего еще минуту назад неподъемная усталость с каждым шагом теряет свой вес. Он был босой. Обувка-то наверху осталась… Ромка взглянул туда. От одного взгляда стало тошно. Не было такой силы, которая сейчас могла бы заставить его лезть на вышку. Ромка отложил оружие, подошел к убитому пулеметчику, стащил с него сапог и примерил. Великоват. Тогда он подошел к раненому. Тот понял — и поддел носком левого сапога пятку правого. Ромка сдернул сапог; в траву упал засунутый
— Давай второй, — сказал Ромка. — Тебе все равно еще не скоро их носить, да и выдадут новые. А мне сейчас без них никак.
Ромка подобрал оружие и уже повернулся, чтобы идти, однако почувствовал: что-то не то. Ведь только что перед глазами промелькнула какая-то деталь, она что-то подсказала уму, но не зацепила… Ромка подумал. Нет, действительно — не зацепила: не могу вспомнить… А надо бы. Чтобы потом не жалеть, когда все-таки вспомню.
Сейчас главное — не суетиться.
Ромка неторопливо повернулся. Взглянул на немца. Ну конечно же: ремень!.. Его собственный ремень забрал дневальный перед тем, как вести на гауптвахту, ремень Эдьки Постникова (с патронташем) валялся наверху, рядом с ботинками. Бриджи сидели на Ромке плотненько, без ремня было даже вольготней, больше свободы. Но теперь, когда он действующий боец Красной Армии, без ремня никак нельзя.
Лицо немца окостенело от ужаса. Еще минуту назад в его глазах была только боль, она перекрывала все эмоции, а чуть притерпелся — и появились первые, примитивные мысли.
— Сними ремень, — сказал Ромка и показал свободной рукой.
Немец не сразу понял, потом до него дошло. Он оторвал левую руку от раны, подтянул живот, чтобы легче было отстегнуть ремень; это получилось не сразу, но получилось — и он протянул ремень Ромке. Ремень был не новый, по черному полю разбегалась паутина морщин; на алюминиевой пряжке — как и положено — имперский орел со свастикой и «GOTT MIT UNS». Правда, ремень был вымазан в крови, ну да это не беда — на досуге протрем…
Ромка примерил ремень, приладил под свою талию. Расправил гимнастерку. Так это ж совсем иное дело! Подмигнул немцу. Тот все еще не мог понять своей судьбы. Попытался вымучить подобие улыбки, но получилось нечто вроде судороги. Даже когда все позади — кто поручится, что в самый последний момент тебя не пристрелят?..
— О! — вспомнил Ромка. — Ведь самое главное чуть не забыл. У тебя курево есть?
Немец был весь внимание, даже вперед подался — старался понять.
— Ну и тупой же ты! — сказал Ромка. — Простых вещей не понимаешь.
Он соединил в колечко — словно держит цигарку — большой и указательный пальцы (ободранные подушечки пальцев обожгло прикосновение), и два-три раза поднес к губам.
— Теперь ясно?
Немец радостно закивал, полез в карман, потом в другой; порылся… Опять полез в первый. В его глазах обозначились паника и растерянность, и уже опять всплывал страх…
— Ну ты не прав! — сказал Ромка, укоризненно взглянул на немца и пошел прочь. Я знал, что так будет, думал Ромка. С первого
Маленький красноармеец уже поставил мотоцикл на колеса. Нужно было спешить, но Ромка пока не мог заставить себя ускориться. Он шел по лугу, загребая траву. Идти в сапогах было очень приятно. Чем именно? Да приятно — и все. Ступни ощущали тепло и мягкость, оставшиеся после ног немца. У Ромки еще никогда не было сапог. Нужда, ну и вообще. Теперь он всегда будет их носить. Пока не надоест.
Мотоцикл был новый. Когда вещь новая — видно сразу. Ромка сел на место водителя; прижал педаль, чуть повернул ручку. Мотоцикл заурчал. Маленький красноармеец был почти не виден в коляске. Вот ведь, природа: если в чем-то недодаст, то в другом компенсирует непременно. Знать бы, в чем она во мне компенсирует. Некоторые люди ищут это всю жизнь. Хотя что я об этом знаю? — подумал Ромка. Разве я искал?..
— Тебе на восток? — спросил он. Маленький красноармеец, улыбаясь, закивал. — Значит, нам по пути.
Впереди, за перелеском, была заброшенная ферма и выгон, их лучше было бы объехать слева, потому что справа, от летного городка, вот-вот могли появиться немцы. Но Ромка решил: срежу напрямую. Если что — на такой машине удеру всегда.
Он не спешил, привыкал к мотоциклу, старался понять его приемистость и накат; да в перелеске не очень-то и разгонишься. Выехав на выгон, он увидал растянувшуюся по проселку колонну пленных красноармейцев. Колонна неторопливо двигалась в сторону летного городка, туда, где чернели остовы множества сгоревших самолетов. Поблескивали на солнце лопаты. Колонну конвоировали — с обеих сторон — немецкие солдаты. Десяток, не больше. Мотоцикл выехал из перелеска у них в тылу, внезапность обеспечена.
Ромка взглянул на маленького красноармейца:
— На пулемете умеешь?
— Это хорошая пулемет, — кивнул тот, поправил ленту и передернул затвор. Вот человек: ничего не прочтешь по его лицу. Наверное, так и надо — это впечатляет. Но я так никогда не смогу, подумал Ромка — и дал полный газ.
Его задача была простой: вести мотоцикл так, чтобы из пулемета было удобно стрелять; чтобы не побить своих. Уже после первых выстрелов задача совсем упростилась, потому что колонна прилипла к земле, зарылась в пыль. Это среди гражданских началась бы паника и метушня, а если хотя бы полгода потаскал винтовку, — в мозги на всю жизнь забит стереотип: рядом стреляют? — ложись.
Ромка слышал ответные выстрелы, знал, что стреляют именно по нему, но в нем и на миг не возникло искушения — сбивая немцев с прицела — юлить машиной. Вот если бы нужно было спасаться… Да если бы нужно было спасаться, он сейчас был бы знаете где? Но он подкинул монетку — и выпал орел.
У него была непростая роль. Когда сам стреляешь — проще. Когда сам стреляешь — все вроде бы только от тебя зависит. От твоей быстроты, от твоей точности, от твоей удачи. А когда ты передоверил — свою судьбу! свою жизнь! — другому… Но Ромка уже знал, кому доверился, и потому у него и на миг ничто не дрогнуло в душе. Каждый делает свое дело. Вот еще одна подходящая к случаю цитата: