Дотянуться до моря
Шрифт:
— Всю жизнь, пожалуй, — задумавшись, ответила Дарья. — Ну, лет с одиннадцати-двенадцати — точно. Я помню, на даче, в бане, когда вместе парились, я смотрела на нее голую, но до какого-то момента не понимала, что вижу, себя с ней не сравнивала. А потом как-то щелкнуло, и я очень захотела иметь такие же ноги, жопу и сиськи. Сначала думала, что сейчас я маленькая, но вырасту, и у меня все это появится. Но время шло, ничего не вырастало, и годам к пятнадцати мои подозрения, что такой, как маманя, мне не быть никогда, превратились в уверенность. Это был девятый класс, мне тогда очень нравился один мальчик, но он смотрел только на кобыл, у которых все выпирало из выреза. Я возненавидела мать, у меня была страшная истерика, а когда она, успокаивая меня, объяснила, что генетически я пошла в отца, я стала ненавидеть их обоих. Тогда, я помню, я первый раз серьезно подумала, что жить незачем. Ну, дура, что поделаешь, но я это, к счастью, поняла, и осознание этого подтолкнуло меня к мысли, что стоит побороться. Я придумала себе имидж такой загадочной умняшки, которой красавчики пофиг, и которую могут зацепить только мальчики, енящие в женском поле не смазливую мордочку и сиськи, а ум и внутренний такой шарм с загадкой. Стала
Она потянулась вперед плечами, шеей, губами, чмокнула меня в бровь.
— Я ответила на твой вопрос, теперь твоя очередь.
"Та-та-а!» — отчетливо прозвучали в голове первые такты из пятой симфонии Бетховена, но, как говорится в сказках, делать нечего, нужно было что-то говорить. Может быть, сказать просто — мол, с небезызвестной тебе особой у меня окончательно и бесповоротно, тапки, так сказать, врозь, не парься глупыми мыслями, я теперь с тобой, молоденькой, и мне все по кайфу. Но понятно было, что таким простым способом я не воспользуюсь, не даст как минимум вредная привычка просто так, по пустякам не врать.
— Слушай, Даш, — начал я, ощущая жуткое желание прокашляться. — Мы с твоей мамой… матерью знакомы тыщщу лет…
— Двенадцать, — перебила меня она. — Близко вы знакомы двенадцать лет — не так уж и долго, если вдуматься. А вообще меня и ее ты знаешь с одного и того же дня, поэтому сентенция о том, что с ней ты знаком вечность, а со мною миг, которую ты сейчас хотел развить, как-то не очень канает, нет? Я хотела получить честный ответ на совершенно ясный вопрос, а вместо этого ты собираешься прочитать мне лекцию о том, почему тебе так тяжело на него ответить. Ты просто не хочешь отдать себе отчет, как в этом вопросе все… просто! Когда у человека начинаются новые отношения, и он рвет со старыми, значит, в новых отношениях ему лучше, чем в старых. Когда у вас с матерью закрутилось, ты хотел бросить жену, потому что с матерью тебе было лучше, чем с женой. Сейчас я всего лишь хочу знать, есть ли у меня какие-нибудь шансы кроме моей настырности и того, что ты попал в трудную жизненную ситуацию. И мне кажется, что я вполне могла бы рассчитывать на общение на равных, а не на терпимость профессора в хорошем расположении духа к недоумку-студенту, вымаливающему тройку по предмету! И, пожалуйста, не зови меня, как мать, Дашей, мое имя — Дарья!
Раздраженная настойчивость отчетливо звучала в этой тираде и тоне, которыми она была произнесена. Она больно уперлась мне в грудь, соскользнула с меня и сердито затаилась рядом на постели. Я встал, отдернул с окна тяжелые шторы, и показавшееся безумно ярким сияние полной луны в обрамлении подсветки ночных фонарей заполнило комнату. В этом мире серебряного света и черных теней загорелое Дарьино тело казалось темно-серым зигзагом, начертанном на снежно-белой бумаге простынь. Я открыл окно, впуская в комнату удушливое тепло южной ночи и звенящее тремоло невесть откуда взявшихся в городе цикад. Закурил. Да уж, не характер — характерище! Тротиловая смесь отцовской таранообразной настойчивости и матерниного резинового упрямства. Надо бы скатить все с горочки плавно на тормозах, затушить грозящий разбушеваться огонь, но это было — невозможно. Я не спускал ни матери твоей, ни отцу, и тебе, Колобок, не спущу. У меня, видите ли, тоже характер.
— Слушай, девушка Дарья, ну, что ты от меня хочешь? — со смешком, в котором снисходительность я приправил парой перчинок раздражения, спросил я ее. — Расширенного психологического анализа на тему — с кем стареющему мужчине комфортнее в постели? С девятнадцатилетней нимфеткой, забывшей вместе с девственностью потерять еще и наивность, или со зрелой во всех отношениях женщиной, знающей, как устроить партнеру «Цирк дю Солей?» И при этом разложить ощущения на степень физической удовлетворенности от процесса и духовной — от высокоинтеллектуальных бесед в перерыве между соитиями?
Да, получилось не просто резко, а гораздо резче, чем я рассчитывал. И грубо, очень грубо. В воздухе снова повисла пульсирующая цикадная тишина.
— Неужели все так плохо? — донеслось с кровати через минуту. — Странно. Положим, в умении физически ублажить мужчину против старой опытной шлюхи шансов у меня, конечно, немного. Хотя я надеялась, что вам нравится, когда потуже, а не наоборот. Но вот тот оргазм, который не в — pardon — яйцах, а в голове, у вас со мной должен быть со мной на порядок против нее. Ведь я не только дочь вашей старой любовницы, что само по себе уже очень пикантно. Но я еще и дочь вашего бывшего друга, пусть покойного, но с которым у вас были непростые отношения. Думаю… нет, уверена, что на уровне самых примитивных подкорочных импульсов вы не можете не испытывать глубочайшего кайфа от того, что трахаете его дочь. Наверное, папа сейчас вертится в гробу, как волчок! Месть очень тонка
Я окаменел. Издевка была умной и очень точной. Возникло ощущение, что девчонка одной фразой вскрыла мне черепную коробку, препарировала мозг, экстрагировала все самое мерзкое, стыдное, гадкое, глубоко запрятанное, перетрясла и вывесила на всеобщее обозрение, как попахивающее плохой выстиранностью нижнее белье. Но — неужели внутри меня, в моей голове, в душе, все это — было? Я заглянул вовнутрь себя и с ужасом и сожалением констатировал — да, было.
Время от времени (особенно — имея перед глазами выкручивающий вензеля Ивин зад) я ловил себя на том, что где-то в глубине сознания какой-то второй «я» снисходительно эдак беседует с кем-то, удивительно напоминающим Аббаса, в таких примерно тонах: «Ну, что? Как ты там говорил: «Еще посмотрим, кто будет сверху?» Так кто? Но вот уж благоверная твоя — точно внизу, подо мной, вот она, любуйся! Слушай, а с тобой она тоже вот так распалялась, как МиГ-31 на форсаже, или у вас это был, как обычно у супругов: «Кукурузник АН-2 опыляет посевы?» А, ха-ха! А Катю, Катю помнишь? Да, были времена, вместе девок трахали… А теперь — вот, я твою жену, извините-за-выражение, деру, а не наоборот. Потому, что наверху — я, а ты — внизу, вот так. Im a winner, youre a looser. Перевести?». Пригвозженный неумолимой правдой этой картины к невидимому пыточному столбу, Аббас весь корчится, извивается в страшных муках бессильной ревности, но сделать ничего не может, и горит, пылает, рассыпается в пепел в пламени поражения, а злые дети с крыльями дудят над ним в трубы и, смешно шипя золотистыми струями, мочатся на его углящиеся останки, скандируя многоголосым хором: «Лу-зер, лу-зер, лу-зер!» А после Турции к такому диалогу могло бы добавится: «А еще я твою дочку чуть было не…» А теперь и вовсе, безо всяких «чуть». И не потому ли ты, называя вещи своими именами, бросил Иву, что Аббаса больше нет, и не перед кем ощущать больше мошоночную сладость своей победы? И — дальше, в бездонную темноту погружения в самые черные, как вода Коцита, глубины человеческой душевной мерзости. Просто я никогда не давал себе труда задуматься над всем этим. Или просто душил, задавливал совестливые порывы, как сокращением ушных перепонок человек может заглушить слишком раздражающие его звуки.
— А по общению, как вы выразились, между соитиями…, - продолжала между тем Дарья. — Я почему-то была уверена, что для тебя это гораздо важнее, чем сам процесс, что у тебя оргазм зарождается в голове, а не в шариках, как у большинства самцов. Крутиться и скакать я быстро научусь, ты же понимаешь. А вот IQ у меня на тридцать пунктов выше, чем у матери, почти такой же, как у отца. С кем из их вам было комфортнее общаться? Мне подтянуться? Или — чтобы было привычнее — съехать?
Я стоял молча, почти не дыша, вне себя от злости и отчаяния, не зная, что ответить и не будучи уверен, что нужно что-то отвечать. А еще бесила невозможность ни выгнать зарвавшуюся наглячку за дверь, ни уйти самому. Значит, нужно будить лениво релаксирующий мозг, говорить слова, полемизировать, одерживая при этом верх, потому что как иначе, когда загорится свет, смотреть в глаза этому маленькому, такому беззащитному на вид, и такому неожиданно остро отточенному существу? Ведь то, что ты только что стал первым мужчиной в ее жизни, с точки зрения соревнования умов не дает тебе ни очка форы, не так ли? Я выкинул сигарету, закрыл окно и, поудобнее устроив ягодичные мышцы на остром ребре подоконника и доминирующе сложив руки на груди, перешел в наступление.
— А вот что, ты на самом деле, только что назвав мать шлюхой, нормально себе после этого чувствуешь? — жалея, что темнота скрывает наиязвительнейшую из моих улыбок, начал я. — Искренне полагаешь, что результаты сомнительного теста на IQ поднимают тебя выше границ дозволенной морали? Позволяют говорить и делать то, то что другим, менее избранным, не по ранжиру? Звезда во лбу не слепит? Под тяжестью венца шейка не того, не гнется? А то, что это твое представление о себе по жизни ничем, кроме крайней самоуверенности, не подтверждено, не смущает? Да хотя пусть даже все будет так, как ты считаешь. Но ты же о чем меня спросила? С кем мне лучше, с тобой или с твоей матерью? Но, похоже, на самом тебя интересует вопрос, насколько для меня в женщине важно, с какой скоростью она решает матрицы Равена, или что о ней выдает расширенный тест Кеттела[i]? Тогда отвечаю: совершенно, на хрен, не важно! Причем ни в постели неважно, ни вне ее. И если для тебя это неприятный сюрприз, то извини, но тебе об этом нужно было думать до того, как ты с помощью меня себя дефлорировала! А то, как ты прошлась по поводу моих умственных способностей — эдак пошленько, с запашком, с единственной целью — задеть, говорит лишь о том, что от отца, кроме бесспорных антропометрические данных и гораздо менее бесспорных умственных, ты переняла еще и некоторые другие его не лучшие качества, наиболее афористично описываемых словом, означающем материальный результат дефекации. Вот как-то так. Не уверен, что ответил на твой вопрос, но если ты еще раз позволишь при мне столь мерзко и паскудно высказываться о своей матери, я не устою перед удовольствием тебя ударить.
Прошла секунда, другая после того, как последние слова моего монолога повисли в темноте. Дарья села на кровати, выгнула шею, вытянула вверх подбородок, закрыла глаза.
— Бей, я заслужила и хочу понести наказание, чтобы это больше не было между нами.
Я сдался. Дарья переиграла меня — полностью, разгромно, окончательно и бесповоротно. Одновременно с осознанием этого поражения я ощутил такой приступ желания, что будь я в этот момент Луной, приливные воды океана затопили бы все земные низменности к чертовой матери! Вместо удара я дрожащими от вожделения губами поцеловал Дарью в щеку, потом в шею, плечо, высосал обе груди. Бросил ее на постель, опустился между разверстых ног на колени, наполнил слюной пупок, дотронулся языком до места, где живет ток, насладился мгновенным ответным выгибом ее таза и потом вошел в нее, глубоко и крепко, наслаждаясь ее криками то ли боли, то и удовольствия, и входил долго, часто и грубо, как входит в дом захватчик и берет сразу то, что хочет, ничуть не стесняясь при этом следов грязных сапог на ковре и сметенного на пол фарфора. Потом я долго не мог выровнять дыхание, а Дарья снова лежала рядом неподвижно и молча, и только в ее глазах, устремленных в потолок, блуждала совершенно непонятная мне, но такая матернина улыбка.