Дотянуться до моря

Гендер Аркадий

До прихода поезда Симферополь-Москва было еще около двух часов. Билетов в кассе в эту пред-первосентябрьскую пору ожидаемо не было, так что ничего нам не мешало, наконец, поесть. Я поменял на гривны двести долларов, и мы кинулись в привокзальную кафешку. От запахов шашлыка, куриц-гриль и самсы у меня в желудке начались спазмы посильнее оргазмических. Мы нахватали этой площадной гадости, к которой в Москве я бы на милю не подошел, и набросились на еду с остервенением героев Джека Лондона, месяц питавшихся хвоей и снегом. Дарья объяснила, что такой зверский голод — обычная «побочка» от «горячего снега», зато «побочка» — едва ли не единственная. Вернувшуюся после еды каракумскую жажду мы заливали ледяной баночной кока-колой. Не отрываясь, я втянул в себя всю банку ломящей зубы шипучки и рыгнул, как Змей-Горыныч. Дарья интеллигентно налила воду в стакан и наслаждалась через соломинку. Я оставил ее утолять жажду, а сам, прихватив вторую банку, отошел в сторонку позвонить Лехе Чебану.

В армии мы были очень близки. Он был местный, из харьковского предместья со смешным названием Змиев, которое он произносил еще смешнее — Змиёв. Был из шпаны, очень жилистый и резкий, и сразу стал держать в

роте конкретный «понт». В армию по причине подростковой судимости его долго не брали, потом из-за Афгана начали грести всех, так что мы с ним оказались ровесники, лет на пять старше остальных салаг-призывников. Сошлись мы далеко не сразу, потому что с точками соприкосновения у такого, как он и «верхнеобразованного москаля» было небогато. Более того, когда я ушел в УНР «на повышение», Чебан начал ко мне цепляться, и в конце концов пришлось выяснять отношения на кулаках. Я хоть и ходил когда-то пару лет в боксерскую секцию, но против выросшего на уличных драках Чебана шансов у меня не было, и в первую же минуту драки он трижды уронил меня на землю. Но тут он, посчитав, что со мной все уже ясно, совершил ошибку. Увидев, что я с трудом встал и нетвердо держусь на ногах, уже считающий себя победителем парень решил покрасоваться перед «секундантами» из числа своего окружения. Он намеренно открыто подошел, опустив руки и открыв лицо — ну, на, попади. Много позже мне всегда напоминали эту историю лучшие бои Роя Джонса-младшего, когда тот, издеваясь над соперником, подставлялся под удар. Противник, купившись, бил, но его перчатки рассекали воздух впустую, — головы Джонса в этом месте уже не было. Но у Чебана не было фантастической реакции Джонса, да и «подставочку» промахнуться даже такому горе-боксеру, как я, было грех. Секунду я не мог поверить, что наглый подбородок обидчика находится так близко, потом, как учили, выбросив вверх и вперед правую руку, сопроводив ее резким поворотом всего торса вокруг талии. Получился классический, убойный апперкот, крюк снизу в челюсть. Его подошвы на пару сантиметров оторвало от земли и, прищелкнув в коротком полете друг об друга каблуками Чебан упал, как подкошенный, вдобавок прилично приложившись затылком об земную твердь. К нему бросились, откачивали минут пять, но так и унесли в казарму без чувств. А вечером потерпевший поражения с бутылкой водки пришел ко мне в закуток (я жил еще в казарме, но уже отдельно от роты). Челюсть у него была подвязана, и говорить он не мог, но на листе бумаги написал крупно «МИР?». Я кивнул, и мы выпили по первой. Потом он написал «КОРЕША?», — я снова кивнул, и мы выпили по второй. Так мы махали рюмками, чередуя тосты, которые я говорил вслух, а он — писал на бумаге. Так началась наша дружба. Потом оказалось, что Леха с ума сходит по музыке некоей рок-группы, название которой было, как он говорил: «Точно не знаю, как перевести, но вроде как «Психи-Графы». Я подивился мудреному названию и честно сказал, что групп с таким названием не знаю. «Не, ну ты чё! — изогнул губы Чебан. — А еще москвич! Да это бомба! На, послушай!» Испытывая жуткий невдобняк от недостатка эрудиции на тему рок-музыки, я осторожно принял из Лехиных рук кассету, выглядевшую, будто ею играли в футбол на асфальте. Объяснилось это просто — как-то незадолго до ухода в армию Чебан крепко «под газом» шлялся по родному Змиёву и услышал музыку, раздававшуюся из «мага» шумной компании. Громкая забойная мелодия так зацепила Леху, что он присел на лавочку рядом с компанией — просто так, послушать. Компания, вероятно чувствуя численное преимущество, выразила неудовольствие, и тогда он, не долго думая, вырвал из рук компанейского ди-джея магнитофон, вынул из него кассету и собрался уйти. На него накинулись, выбили из рук кассету, и пока Леха был занят тем, что «насыпал всем люлей», кассета под ногами топочащей компании изрядно пострадала. На полусодранной наклейке еле различалась карандашная надпись «P sycal Graff». Я включил кассету, и из хриплого динамика уезженной «Весны» загремел забойный «Custard Pie». «Physycal Graffity» — сообразил я, от души посмеявшись Лехиному переводу даже полустертого названия пятого по счету «Цеппелиновского» альбома, и при случае рассказал ему краткую историю «Led Zeppelin». Из Москвы по моей просьбе прислали всю их дискографию на кассетах, которую я вручил Лехе Чебану в качестве подарка на день рождения. Сказать, что именинник был в восторге — не сказать ничего, и мы стали совершенно не-разлей-вода.

А как-то зимой Леха спас мне жизнь. История была банальнейшая: старослужащие узбеки, которых в нашей части было большинство, взбунтовались против немногочисленных представителей Северного Кавказа, которые всегда стремились своими среднеазиатскими единоверцами управлять и помыкать. Вылился бунт в ночную разборку между сторонами в узком закуте между котельной и столовой. Я в этот момент шел из у унээра в казарму, и черт меня дернул пойти этой — короткой — дорогой, да еще и вмешаться. Я сразу же понял всю опрометчивость этого поступка, но было уже поздно. Разгоряченные мусульмане увидели во мне единого врага, гяура, и мало бы мне точно не показалось. У здоровущего лезгина Магомедова из первой роты в руке был тесак подстать ему размером, и с ним наперевес гигант с налитыми кровью глазами шел на меня. Отступать было некуда, и небо мое сжалось в овчинку. Невесть откуда взявшийся Леха Чебан налетел на Магомедова, как рысь на лося, и при примерно такой же разнице в габаритах лезгин на ногах не устоял. Прежде чем схватить меня, пребывающего в некотором ступоре, за руку и заорать на ухо: «Тикаем, бля!», Леха успел носками кованых сапог свалить еще двоих. Самым важным во всей этой истории было то, что Леха знал о предстоящей разборке и, обеспокоенный тем, что меня до сих пор нет на месте, пошел меня встречать на предмет, чтобы я не нарвался случайно на горячих магометан, ступивших на тропу войны.

На втором году службы Леха стал старшиной роты, и его подразделение моим стараниями, разумеется, было лучшим по ВСО. Со своей стороны он отвечал за культпрограмму увольнений в Змёв, которые я организовывал для нас с ним каждые выходные. Означенная культпрограмма заключалась в сумасшедших встречах с местными чернявыми

красавицами разной степени совершеннолетия, от мягко-эротичного «г» которых крышу сносило вместе с фундаментом. На дембель мы пили-гуляли неделю и клялись в вечной дружбе. Разъехавшись, поначалу мы обменивались письмами, но перспектив наш «почтовый роман» иметь не мог по причине весьма посредственной Лехиной грамотности и соответствующего неумения и нежелания эпистолировать. Созванивались, но тоже все реже и реже, — жизненные проблемы затушевывали воспоминания о радости общения с когда-то столь близким человеком с устрашающей быстротой, и что-либо поделать с этим не было никаких сил. Последний раз я набирал Лехе лет двенадцать назад на день рождения, но, будучи уже «сильно выпимши», всегда резкий не только в движениях, но и в суждениях именинник с полуоборота понес пургу про «забуревших» и предавших старую дружбу. Я положил трубку, не дослушав, и больше не звонил. Поэтому сейчас, когда я набирал номер «Леха Ч.» из телефонной книги, мне было немного не по себе.

— Да, алло! — ответил совершенно не постаревший Лехин голос.

— Лех, здорово! — воскликнул я. — Это Арсений Костренёв, из Москвы. Помнишь еще такого?

Я изобразил интонацией искреннюю радость, но выстрел получился холостым.

— Бать, это тебя, — удалился от трубки голос, столь похожий на Лехин. — Из Москвы.

Во как- у Лехи взрослый сын! Ну, да, последний раз, когда мы нормально общались, он же говорил мне, что его жена на сносях! Когда это было — лет пятнадцать назад? Да нет, больше: парню уже, пожалуй, лет семнадцать — восемнадцать. Боже, сколько же времени прошло с той поры, как мы под Led Zeppelin плавились в горячих объятиях Змиёвских красавиц! И как же мало я знаю об Лехиных послеармейских годах!

— Да, — после долгого шуршания раздалось в трубке. — Алло! Кто это?

Я вздрогнул. Голос был разительно непохож на только что звучавший, так напоминавший Лехин, как я его помнил, — это был надтреснутый старческий хрип.

— Лех, это я, Арсений, — больше не пытаясь голосом ничего изобразить, ответил я. — Я здесь, у вас, на Украине, в Запорожье. У меня проблемы, мне помощь нужна.

В трубке молчали так долго, что мне стало не по себе. Ну, да, столько лет ни слуху, ни духу, а тут на тебе, и сразу: «Бен, это Данила, ай нид хелп!» Показалось, что на том конце провода Леха Чебан специально выдерживает паузу, чтобы последующее: «Да пошел ты!» вышло особенно смачным.

— Ну, раз проблемы, приезжай, — наконец разродился хрипом динамик. — Поможем, чем можем. Где живу, не забыл?

— Гоголя, 43, квартира 8, - всплыл из тайников памяти, казалось, давно забытый адрес. — Не забыл.

— Молодец, — усмехнулся Чебан. — Что-то еще помнишь. Ты на чем? На машине? Ну, тапку в пол, к ужину поспеешь. Давай, без тебя за стол не сядем.

Трубка замолчала. Я еще минуту смотрел на погасший экран айфона, мысленно продолжая разговор с таким далеким прошлым, потом вздохнул и, не без труда вернувшись, взглядом поискал Дарью. Она спала прямо за столиком, все еще сжимая пальцами стакан с недопитой шипучкой. До поезда оставалось минут пятнадцать, и я осторожно разбудил ее. Дарья открыла глаза.

— Мне приснилось, что то, что мамы нет, мне только приснилось, — сказала она. — Ты не представляешь, как я была счастлива!

На ее глаза навернулись слезы. Чтобы отвлечь ее, я тут же придумал историю про то, как мне накануне, как в армию идти, тоже приснилось, что идти туда не надо, но Дарья только слабо улыбнулась в ответ. К счастью, объявили о прибытии поезда, и мы поспешили на платформу.

Открылись двери вагонов, и важные проводницы шагнули на перрон. Я поискал глазами, выбирая наиболее подходящую кандидатуру, и остановился на высокой грудастой матроне из седьмого вагона. Ее спокойный и уверенный взгляд говорил о том, что матрона не чужда того, чтобы при случае взять, а великолепная гордая осанка — о том, что делает это она с глубокой убежденностью в своей правоте. Восхищенно улыбаясь, я подошел к матроне, на крутой, как склоны Аннапурны, груди которой сиял начищенный шильдик «Клавдия». «Не возьмете дочурку до Москвы? — с просительной интонацией обратился я к Клавдии. — А то к первому сентября в школу не успеет, нехорошо!» Матрона, видимо для того, чтобы лучше видеть из-за Аннапурновых склонов, еще выше вздернула подбородок, и с усмешкой, означавшей: «Ага, ври, ври, педофил несчастный! Что ж ты с «дочкой» отдыхать поехал, а обратный билет к началу учебного года купить не позаботился?» «Ну, мы же с вами все понимаем!» — с гаденькой улыбкой ответил я матроне, незаметно вкладывая ей в руку свернутые в трубочку двести долларов. «Поедет со мной в купе для проводников, — благосклонно отреагировала на рукопожатие Клавдия Аннапурновна, виртуозно пряча зеленую трубочку в рукав. — Проходите. Если будете прощаться, закройтесь изнутри. Только побыстрее, стоять осталось пятнадцать минут». Дарья ожгла матрону презрительно-ненавидящим взглядом, и мы шагнули на громыхающий пол вагонного тамбура.

— Ну, последуем совету? — обернулась ко мне Дарья, защелкнув замок на двери. — Будем прощаться?

И, поднявшись на цыпочках, она обвила мою шею руками. Поцелуй был упоителен. Нас снова обволакивало радужное облако, звездившееся мириадами желтых вспышек. Только минут через пять мы отпустили губы друг друга. Дарья опустилась на пятки, ее глаза были мечтательно закрыты. Неожиданно ее повело, как при головокружении, и она села на полку, размахивая руками вокруг головы.

— Что такое? — озадаченно спросил я. — Кого ты отгоняешь?

— Бабочки, — ответила Дарья, открывая глаза. — Разноцветные бабочки.

У меня отвисла челюсть.

— Ты тоже видела бабочек?! — вскричал я.

— Конечно, — улыбнулась Дарья. — «Горячий снег» настолько стимулирует мозговую деятельность, что в исключительных случаях у путешествующих вместе может устанавливаться какое-то подобие ментальной связи.

— Ты хочешь сказать, что у нас — тот самый исключительный случай? — изумился я. — Что во время трипа ты видела то же, что и я? И меня — Альдомовара, тебя — Талату? И Креатюрье, и сотворение Вселенных? И представление японского театра, Зер Калалуша и Песь Нямаю? И как Ар Миилета убили со сцены? А после — как мы сгорели в убежище в горах? А потом целую вечность были в раю? И чем занимались там и до того в убежище? Все это ты тоже видела?!