Downшифтер

Нарышкин Макс

Улица Ленина — пособник приезжающих для свершения противоправных деяний лиц. Всему виной, верно, присутствие на ней многоквартирных домов. Понятно, что пытать и жить в частном доме неудобно: вышел облегчиться — и уже десять человек узнали, куда и зачем ты пошел. Чем чаще мелькаешь, тем лучше запоминаешься. Дом, в который мы приехали, был третьим по счету на улице Ленина от того, где я совершил угодное обществу деяние — избавление оного от бывших санитаров и по совместительству некрофилов из московского морга Ханыги и Лютика.

На этот раз квартира

была трехкомнатная, и в одной из комнат, самой маленькой, изолированной с одной стороны кухней, а с другой — комнатой, меня тотчас примотали к стулу по заведенной здесь традиции — скотчем. Я уже даже как-то привык к этому.

Первые слова, которые произнес майор милиции (а может, и не майор, и не милиции), убедили меня в том, что на этот раз заниматься глупостями никто не будет. Видимо выслушав доклад Гомы о результатах последней операции, Бронислав направил ко мне более авторитетного переговорщика, чем Гома. И майор сказал сразу и без обиняков:

— Артур Иванович, ваша жизнь зависит от вашей искренности. Вы говорите, на каком счету замаскированы четыре с половиной миллиона долларов, мы же дарим вам свободу и, что самое главное, жизнь.

— А разве жизнь и свобода — это не одно и то же?

Майор (я все-таки буду называть его майором, хотя и уверен, что никакой он не майор, однако называть его как-то иначе невозможно, потому что фамилию этого ублюдка я прочитал и сразу забыл) вздохнул.

— Я вам сейчас выстрелю в лоб, и вы тотчас станете свободным от всего. Но разве это жизнь? — И он на самом деле вытащил откуда-то из своих складок ствол и прижал его дульным срезом к моей переносице.

— Не жизнь, — вынужден был согласиться я. — Но станет ли вам легче от того, что вы выстрелите мне в лоб, а четырех с половиной миллионов долларов не получите?

— Вот для того-то я сюда и приехал, — вздохнул он во второй раз, — чтобы получить. — Скажите, вы любите боль?

— Не понимаю вас…

Он почесал подбородок:

— Когда приходите к стоматологу и он спрашивает, что колоть — лидокаин или новокаин, вы не говорите ему, что колоть вообще ничего не нужно?

— Я прошу колоть самый сильный препарат.

— Ага, значит, боль вам не нравится. Я так и думал. — С этими словами он опустил пистолет и нажал на спусковой крючок.

Сначала я услышал хруст в своей ноге, потом выстрел, и только потом мозг пронзила острая, как разряд тока, боль.

Закричав, я так накренился вместе со стулом, что, если бы Гома меня не удержал, я рухнул бы на пол.

С дрожащими от шока коленями я наклонился и посмотрел вниз. Пуля прошла в отверстие сандалии, пробила стопу насквозь и вонзилась в пол. Мое изумление от случившегося было столь велико, что я даже пошевелил пальцами, чтобы удостовериться в целости костей. Они были целы…

Подтянув стул, майор сел на него, как на коня, и положил огромную, как у мастифа, голову на руки. В какое-то мгновение мне даже показалось, что он не выдержит и лизнет мне лицо.

— Я вам расскажу одну историю, Артур Иванович, —

сказал он тоном, каким обычно очумевшие от ночной смены дикторы «Маяка» рассказывают об очередном успехе бригады сталеваров из Череповца. — Когда мне было шесть лет, у меня была восьмилетняя сестра. Однажды она отняла у меня голубого ослика, и тогда я откусил ей губу. Сестру свою я люблю больше всех на свете, но о поступке своем я ничуть не жалею. Не нужно ей было забирать чужую игрушку. Мораль же сей истории такова: представляете, что я могу сделать с человеком, к которому питаю неприязнь?

— Уверен, что эта история о голубом ослике еще не стала достоянием психологов ГУВД Москвы.

Майор вздохнул и взял «макаров» со стоящего рядом с нами стола. Когда он стрелял во вторую мою ногу, я молил о том, чтобы пуля и на этот раз прошла меж костей. Так оно, собственно, и вышло, но впечатление было такое, что кость пострадала.

— Понимаю, расставаться с четырьмя с половиной миллионами, — сказал он, — особенно когда они не твои, не хочется. Но надо.

Поставив пистолет на предохранитель и перехватив его за ствол, он наклонился и со всего размаха опустил рукоять…

— Терпеть не могу, когда я разговариваю, а рядом шевелят пальцами, — раздраженно пробормотал мой собеседник, заглядывая мне в глаза и, кажется, наслаждаясь моим воплем.

Я боялся посмотреть вниз. Когда попривык к боли, продышался и сквозь тошноту сказал:

— Послушайте, все это очень… очень, очень глупо… Я не крал предоплаты питерцев. Я не приближался к этим деньгам!.. Вы можете убить меня, но последние слова, которые я произнесу, будут: «Не брал!..»

— Немыслимо, — поразился майор и оглянулся на Гому. — Ваша компания потеряла невероятной крепости бизнесмена. С таким человеком можно проворачивать любые сделки.

— Вас сюда не для работы с кадрами прислали, — огрызнулся Гома, и я подумал: как хорошо, что меня доверили майору.

— Именно — с кадрами, — не обиделся майор и в раздумье почесал подбородок. Он только и делал, что утирал с лица пот, чесался, думал, а между этими основными занятиями причинял вред моему здоровью. — Ладно, о себе Артур Иванович не думает. Быть может, он подумает о своем друге?

Друге? — мысленно встрепенулся я. Каком друге? Разве у меня есть друзья?

Гома ушел, и вскоре я услышал скрежет. Это скрипели по крашеному полу ножки стула. Когда примотанного к нему человека развернули лицом ко мне, я непроизвольно сжал челюсти.

На стуле сидел Костомаров.

Глава 25

— Я так понимаю, вы скупили в сельпо весь скотч, — бездумно вылетело из меня только потому, что нужно было что-то говорить.

Мне никто на это не ответил, да я и не рассчитывал на ответ, потому что главным здесь было наслаждение приезжих той реакцией, которую вызвало у меня появление доктора. Ухо его распухло, нос кровоточил, так что не нужно было быть мыслителем, чтобы понять, что с ним тут делали.