Downшифтер
Шрифт:
Я похолодел:
— Значит, уже и след взят…
— Твою обувь я выкинул в реку. Там же и ножка от стула, которую я как бы случайно нашел во время работы в церкви. Милиции и в голову не пришло, что она может быть каким-то образом связана с подозреваемыми. Троеручица, прости меня, грешного… В общем, нет Троеручицы. Утешает лишь то, что я спасал тем невинного человека. — Костомаров сел напротив, свежий, хорошо пахнущий, и поджал губы.
— В общем, если не считать подозрительных ранений на твоем теле, никаких доводов против тебя нет.
Я подумал о том, что если бы у меня был такой друг
— В доме отца Александра, Артур… — покусав губу, Костомаров почесал пальцами переносицу. — В общем при осмотре жилища в бюро священника нашли триста тысяч рублей. Тремя банковскими упаковками по сто тысяч в каждой.
У меня поехала крыша.
— Не может быть… — просипел я. — Ты сам видел или старухи сказали?
— Я осматривал тело священника, и один из областных сыщиков попросил понятых подняться наверх. Я к тому моменту закончил работу и поднялся вслед за всеми. Поэтому своими глазами видел, как опер из нижнего ящика бюро вытащил целлофановый сверток. Развернул — там триста тысяч.
— А ты… — Я замешкался, потому что забыл вопрос, который хотел задать. К счастью, вспомнил и тут же сказал: — Тогда ты должен помнить, как выглядели банкноты.
— Конечно, они голубовато-зеленого цвета, с эмблемой города Ярославля…
— Я не об этом! Ты видел, в каком они состоянии?
Костомаров с тоской вздохнул.
— Новенькие, как из-под пресса… Одна к одной. Менты их быстро переписали, потому что в пачках номера в правильной последовательности шли… Не твои ли это триста тысяч, которые ты вручил бабке из церквушки на Осенней?
Оглушенный, я молчал. Весь расчет на то, что отец Александр окажется порядочным человеком, рушился, как карточный домик. Нет сомнений, это мои деньги… Ровно триста тысяч… Тогда получается, что священник прирезал свя… Боже правый! Тогда, верно, о причинах смерти противной церкви ясновидящей не стоит даже и задумываться!
— Лида знает? — посмотрев на Костомарова тяжелым взглядом, спросил я.
Он долго молчал, потом хирургически цинично бросил:
— Пришлось реланиум колоть.
Я осмотрел себя, сидящего, от плеч до пяток. Трусы, носки — хоть сейчас на улицу выходи.
— Конечно, я понимаю, что неоригинален в своей просьбе… Но коль скоро ты взял ответственность за мою жизнь, то не найдешь ли для меня одежду?
Костомаров усмехнулся и, не вставая со стула, дотянулся до дверцы шкафа. Та отскочила в сторону, и я увидел последнее, что у Игоря оставалось: три белых халата, клетчатую рубашку и голубые джинсы. Халаты мне были ни к чему, и я уверенно снял с плечиков брюки и рубашку.
— Сочтемся, Игорь, — пообещал я, не представляя при этом, как именно я буду с ним рассчитываться за все, что он для меня сделал.
Впрочем, не это сейчас меня тревожило. Когда доблестная милиция доберется до Лиды, та, потрясенная смертью отца, обязательно начнет говорить, и говорить она будет преимущественно правду. Если бы не она и не пропажа денег, я бы уже давно исчез из города. Но оставить Лиду я не мог даже на время. Во-первых, это противоречит моему пониманию безопасности, во-вторых… Во-вторых, я ее люблю. У убийцы еще не хватило ума
Я приехал в этот город, чтобы обрести покой. Но вместо покоя увидел то же чудовище, что напало на меня в Москве, — огромную, зловонную пасть, пожирающую слабых и беззащитных как в столице, так и далеко за ее пределами. Я понял, покой — это не перемена мест, а перемена образа мысли. Вот и я, считая себя очистившимся, приехал и осел, но, едва встал вопрос о движении дальше, тут же задумался о якобы позабытых деньгах и способах их возвращения. Страшно, что, успей я в церковь раньше убийцы, почти то же самое, с разницей разве что в мелочах, с отцом Александром ради этих восьмисот тысяч проделал бы и я. Люди из прошлого мира меня готовы убить за четыре с половиной миллиона долларов, люди из глубинки перережут мне горло за миллион рублей.
Так где же этот мир, в котором все чище и проще?..
Поднявшись, я сунул ноги в сандалии Костомарова — слава богу, у нас с ним один размер, и протянул к нему руки. Он понял мое движение и погрузился в мои объятия. А потом я почувствовал, как трясутся от нервного смеха его плечи.
— У меня такое чувство, Бережной, что прощаемся мы ненадолго.
Я покрутил головой и прижался щекой к его щеке.
— Больше — ни за что!
И в этот момент то ли лекарство дало отдачу из организма, то ли в голову пришла пока необъяснимая, несформировавшаяся, только что родившаяся, а потому невыношенная мысль, да только я чуть потяжелел, и взгляд мой, направленный в окно, помутился…
— Ты хоть сообщишь о себе, когда осядешь? — спросил он меня, покрасневший от неприятного момента общения. По всему было видно, что прощаться со мной ему не хочется, мне же казалось, что я знаю его уже сто лет.
— Разумеется, — улыбнулся я, приходя в себя. — Ты присмотришь за Лидой, пока я решу пару своих вопросов в городе?
— Не сомневайся. Только мой тебе совет: не появляйся в школе, на улице и в местах скопления людей.
Хороший совет. Если его соблюсти, то придется сидеть в лесу весь день.
Выйдя на улицу, я решил не поддаваться панике. Хотелось тотчас сесть на какую-нибудь лавку, закурить и жадно обдумать сверкнувшую в голове мысль.
Перемахнув через забор у клуба, я разыскал укромное местечко и вынул пачку сигарет. Упрямая сигарета никак не хотела поддаваться, хотя не выбиралась она на свет только потому, что у меня дрожали пальцы. Когда стало ясно, что без посторонней помощи я прикурить не смогу, я с грязным ругательством врезал пачкой о землю.
Бесноваться было от чего.