Шрифт:
В блоках памяти компьютеров Штейнберговского института можно найти массу любопытного. Особенно для историка. Сотрудники очень настороженно относятся к посетителям, и они правы. Обычно сюда приходят люди, которые хотят узнать, как могла бы повернуться их жизнь, если бы они в свое время не совершили поступка, который на самом деле совершили. Немногие верят в то, что миры, в которых они поступили когда-то иначе, существуют реально. Им кажется, что все это — игра воображения. Но почему бы и не поиграть — все кажется таким реальным!
Праздных посетителей отсеивает автоматический контроль на входе. Элементарно, кстати — проверяют альфа-ритм. Есть зубец — значит, человек подвержен
Михаэль Ронинсон, напротив, обладал ярко выраженным зубцом Воскобойникова. Поэтому, когда он, пройдя обычный контроль, оказался перед столом Доната Бродецки, у дежурного и тени сомнения не возникло в том, что новый посетитель ничем не отличается от десятков прочих. Впрочем, одно отличие было, причем бросалось в глаза: Ронинсон был одет в черный костюм, белую рубашку, а на голове, несмотря на жару, сидела большая черная шляпа. Под шляпой, несомненно, находилась черная же кипа, но, поскольку на протяжении всего разговора посетитель шляпу не снял, убедиться в своем предположении Поллок не сумел.
Хочу сразу предупредить — хотя многие из глав моей «Истории Израиля» написаны по материалам, не имеющим однозначного подтверждения, все, что связано с делом Михаэля Ронинсона, надежно документировано, и потому я ручаюсь за каждое слово и каждый поступок, какими бы невероятными они вам ни показались.
Итак, посетитель в черной шляпе вошел в холл Штейнбергского института, миновал церебральный контроль, был фиксирован компьютером как потенциальный реципиент, твердым шагом подошел к столу регистрации, за которым сидел в тот день Донат Бродецки, и сказал:
— Шалом у врача. Я требую закрыть этот ваш институт, поскольку его существование противоречит воле Творца.
Бродецки, глядя на экран компьютера, где высвечивались данные «бдики» нового посетителя, ответил стандартной фразой, поскольку смысл сказанного человеком в шляпе еще не дошел до сознания дежурного:
— У вас, господин, отличный зубец Воскобойникова, думаю, вы получите все, за чем пришли.
— Я рад, что вы со мной согласны, — радостно сказал посетитель, — и если вы готовы немедленно закрыть это заведение, то нужно сделать сообщение для прессы.
— Прошу прощения, господин, — удивился Бродецки, — разве вы не собираетесь подвергнуться тесту Штейнберга?
Черная борода посетителя затряслась от возмущения:
— Нет! Я сказал…
— Я слышал, — прервал его Бродецки, усомнившись в тот момент в умственных способностях стоявшего перед ним человека. — К сожалению, закрыть институт не в моей компетенции.
— В таком случае я пройду к вашему начальству.
Только в этот момент, переломный для истории Института Штейнберга, Бродецки осознал, что разговор с самого начала велся на чистом русском языке. Это и определило его дальнейшее поведение. Он встал, повесил на окошко табличку «сагур змани» и вышел из-за стола. Посетителей в такую жару было мало, двое других дежурных скучали и читали газеты, можно было позволить себе лично разобраться с чернобородым и, возможно, даже научить его манерам вести беседу.
— Пойдемте вот сюда, под пальму, — сказал Бродецки, — и поговорим спокойно.
Место было действительно укромным, почти не просматривалось из холла, два диванчика создавали уют, а шипящий бойлер обещал умеренное наслаждение растворимым кофе или чаем «Высоцки».
Через три минуты, в течение которых Бродецки вопросы задавал, а посетитель отвечал, выяснилось следующее.
Через год Ронинсон репатриировался в Израиль, поскольку, как ему казалось, в родных Бендерах не мог бы служить Творцу с тем рвением, на какое оказался способен. Возможно, для иного еврея главное — соблюдать заповеди самому и не вмешиваться в дела соседа. Ронинсон же считал для себя обязательным втолковывать каждому встречному еврею сущность Торы и настаивать на том, что жить нужно не просто по совести, но и по закону, ибо закон суть причина, а совесть и все остальные положения морали — лишь следствия. Миссионерство противно иудаизму, но Михаэль не считал, что осуществляет миссию, ибо вовсе не гоям объяснял он законы Моше, а евреям, которые уже фактом своего рождения были обязаны соблюдать все шестьсот тринадцать заповедей.
Никаких родственников у Ронинсона не было, а жена ушла от него еще до того, как Михаэль осознал свое призвание. Вероятно, поняла во-время, что характером муж весь пошел в пламенного революционного борца Якова Свердлова — был столь же нетерпим к чужому мнению и столь же убежден в правильности своих поступков. Наверно, ей повезло.
В Израиле Михаэль Ронинсон, естественно, начал обучение с азов в иерусалимской ешиве «Шалом» и, возможно, провел бы в стенах этого заведения всю жизнь, если бы однажды не прочитал в газете «Маарив» об открытии Института Штейнберга, об эффекте Воскобойникова, об альтернативных мирах и сдвоенной реальности.
В его голову пришла простая мысль, и он вынашивал ее, пока не решил действовать, после чего, естественно, спросил совета и разрешения у своего рави. Дискуссия между Михаэлем Ронинсоном и рави Бен Лулу — единственное, пожалуй, недокументированное место в этой истории, и потому не стану даже и излагать ее, хотя могу, в принципе, реконструировать, пользуясь некоторыми намеками. Главное — разрешение действовать Михаэль получил. После чего сел в автобус и отправился в Институт Штейнберга.
Дежуривший в тот день Донат Бродецки тоже был репатриантом из пределов бывшего СССР. Знал об этом, но жизнь свою в городе Брянске не помнил, поскольку провел на доисторической родине всего год, из них восемь с половиной месяцев — в материнской утробе. Но русский язык знал не хуже, чем те господа, что приезжали с последней, постдемократической, алией. Родители Доната были специалистами по славянской культуре, в Израиль поехали, будучи уверенными в том, что работать придется метлой и шваброй, но жить в стране, которая тихонько скатывалась назад — от рынка в светлое коммунистическое прошлое, — не имели желания.
Известно, что в стране, текущей молоком и медом, случаются изредка чудеса — вскоре после приезда супруги Поллок узнали о том, что Иерусалимскому университету позарез нужны слависты для работы с книгами по антисемитизму, подаренными санкт-петербургской публичкой. Судьба сложилась удачно. Единственный сын тоже нашел свой путь — стал биофизиком, участвовал в теоретическом обосновании только что открытого метода альтернатив, организации Штейнберговского института. Здесь и работал, принимая посетителей, жаждавших поглядеть на упущенные ими возможности.