Дождь будет
Шрифт:
– Этим добром ты теленка потчуй. А я уж давно вышел из телячьего возраста.
К завтраку зашел Тюрин, председатель сельсовета.
– Ты чего так набычился? Иль таракан во сне дорогу перебежал? – спросил он от порога.
– Всю ночь с быком лбами сшибались, – ответила из кухни мать Старенькая. – Видать, бык одолел, вот он и дуется.
– Ну, супротив Николая Ивановича и слон не устоит, – говорил, посмеиваясь, Тюрин.
Старенькая принесла поставку мутновато-желтого медку.
– Пей! – Николай Иванович налил по стакану.
Выпили.
–
– Жарынь! – сказал Тюрин. – У меня ажно утроба перегрелась.
– Знаем, отчего она у тебя греется.
Тюрин сидел перед Николаем Ивановичем, как белый попугай перед фокусником, только головой крутил. Скажи, мол, куда надо клюнуть? Иль крикнуть что забавное? Все на Тюрине было белым: и натертые мелом парусиновые туфли, и молескиновые широкие брюки, и трикотажная рубашка, туго обтянувшая свесившуюся над ремнем «утробу». Соломенную шляпу с отвисшими полями, похожую на перевернутый ночной горшок, он любовно держал на коленях.
– Як тебе по какому делу… Ячмень, значит, возим на заготовку. Машина за машиной по улице так и стригут. Пылища – ни черта не видать, как в тумане. А на улице ребятешки, телята, гуси, утки, птица всякая… Тут и давление может произойти. Тогда шоферу тюрьмы не миновать.
«О своем зяте беспокоишься. Видим, чуем», – подумал Николай Иванович.
Тюрин выдал весной единственную дочь, а зять работал шофером.
– Ну так что? – спросил Николай Иванович.
– Вот я и хочу сегодня вечерком радиоузел использовать. Объявление сделать.
– Делай на здоровье. Ты не меньше моего имеешь на то права.
Тюрин занимал по совместительству еще и должность колхозного парторга. Правда, временно.
– Лафетную жатку привезли вчера? – спросил Николай Иванович.
– Доставили на поле. Ноне жать будем.
– Я вам пожну!
– Но ведь Басманов приказал!..
– А ты об чем думаешь? У нас шесть комбайнов на семьсот гектаров пшеницы. Мы ее за пять дней обмолотим. Вот только с ячменем разделаемся. А ты положи ее сейчас лафетной жаткой, ан завтра дожди. И пляши камаринскую. Ее тогда и зубами не выдерешь из жнивья-то.
– Да ведь я не то чтоб против… Поскольку привезли ее. А ты вчера в лугах был.
– Хоть бы колесо у нее отлетело.
– Колесо? – Тюрин покрутил свою соломенную шляпу на пальце. – Ну да, колесо очень возможно и отлетит. Дорога была дальняя. И жатка валяется в поле. Кто там за ней присмотрит?
Николай Иванович тяжко засопел и еще налил по стакану медовухи.
– К обеду, может быть, Басманов нагрянет.
– И пусть приезжает. Его здоровье! – усмехнулся Тюрин и выпил. – Только насчет радиоузла я, значит, распоряжусь от твоего имени.
– Валяй, валяй.
На открытой веранде колхозного правления Николая Ивановича поджидал шофер Севка. Он лежал на поручнях балюстрады, раскинув
– Я тебе сколько говорил – не дрыхни здесь, на глазах у честного народа! – строго сказал Николай Иванович.
– Это я загораю, – ответил Севка, не подымая головы.
– Вот бы вас ремнем вдоль спины, лежебоков, – ворчал Николай Иванович, проходя мимо Севки.
Тот лениво, прищуркой, как кот, косил глаза на председателя.
– Брякин здесь?
– В конторе, – отозвался Севка и снова блаженно прикрыл глаза.
Брякина Николай Иванович встретил в прихожей.
– Ну, всех разогнал?
– Всех! – Брякин, заместитель председателя, рослый чернобровый молодец в белой рубашке с отложным воротничком, крепко тиснул Николаю Ивановичу руку.
– Машины где?
– Там же… Четыре на ячмене. Две баб повезли в луга, оттуда на молокозавод пойдут.
– А Васяткин?
– В гараже стоит.
– Стервец! Изувечил машину в горячую пору.
– Зато Федюшкин на его колесах уехал. Так на так выходит. Все равно резины нет…
– Вам все равно… Лишь бы не работать. Лежебоки! А этим что надо? – спросил Николай Иванович, кивнув на старика и девушку, стоявших за спиной Брякина.
– Чай, знакомы? По твою душу… На торги пришли. Я в таких делах не контиментин.
– Ишь ты, какой образованный!
Брякин блеснул яркими, как перламутровые пуговицы, зубами и растворил дверь председательского кабинета:
– Принимайте, Николай Иванович. А я в поле поехал.
– Давай! А вы в кабинет проходите!
Николай Иванович пропустил впереди себя старика и девушку, притворил дверь. Старик – дядя Петра, по прозвищу Колчак, худой и нескладный, с красным, как у гуся, шишковатым носом, был известен на все село своим упрямством. Он давно уж сидел у Николая Ивановича в печенках. А эта коротко стриженная девица в клетчатых штанах приехала из музея собирать по избам всякий хлам. Но чего им надо от него, председателя? Николай Иванович посадил их на клеенчатый диван, а сам уселся за свой обширный двухтумбовый стол и закурил.
– Чем порадуете нас? – спросил наконец председатель.
– Я насчет закупок экспонатов для музея, – подалась вперед девица в штанах. – Если вы обеспечите нас зерном, может, и столкуемся тогда с гражданином.
– Ты что-нибудь продаешь, дядя Петра? – спросил Николай Иванович.
Дядя Петра крякнул и сурово поглядел на девушку.
– Мы отобрали у него кое-что из деревенского инвентаря. Вот список, – девица протянула листок бумаги Николаю Ивановичу.
– Как то есть отобрали? – дядя Петра вытянул свою длинную сухую шею, как пробудившийся гусак, и потянулся за бумажкой. – У вас таких правов нету, чтоб струмент отбирать.