Дознаватель
Шрифт:
— Не с тобой. Для тебя.
— О, да, — саркастично протянул он, закуривая, чтобы подчеркнуть неизбежность, которую он принял.
Я тоже закурил, меняя атмосферу.
— Прости, у нас тут сбой коммуникации, — сказал я, добавляя сожаления в голос, просто изменив интонацию. — Давай я попробую еще раз. Когда я говорю не то место, я имею в виду не ту страну. В большинстве сфер... большинстве областей, если хочешь... Америка передовая страна.
Я говорил тихо, следя за интонацией, отлично вписываясь в атмосферу.
— Когда дело касается технических характеристик, у нас все в порядке. Робототехника, астрофизика, микробиология, ИИ... мы всегда опережаем кривую. Иногда другие страны
— Конечно, я знаю, — сказал он, вдувая струйку дыма в потолок, который не мог увидеть. — Стволовые клетки, да? И ты знаешь какой-то отдаленный альпийский санаторий, где лечатся шейхи, вот, что ты мне скажешь. И все, что я должен сделать, это сказать тебе…
Я дождался, пока он замолкнет, чтобы быть уверенным, что он закончил.
— Нет, я скажу другое. И то, что я тебе скажу, это правда, — солгал я.
Затем я завернул ложь в свой первый слой шелка и блеска.
— Ты это уже знаешь, но ты о ней не думал. Вот что мы не можем делать. В Америке я имею виду. Мы не можем проводить эксперименты на людях, верно? Больше не можем. Раньше было можно. Таскиги [11] не знали, что они подопытные крысы. А раньше мы проводили эксперименты на солдатах, осужденных и психах — всех, у кого не было выбора — со всеми видами болезней до тех пор, пока это не стало незаконным. Вероятно, этот Нюрнбергский процесс прикрыл лавочку.
11
Печально известный медицинский эксперимент, длившийся с 1932 по 1972 год в городе Таскиги. Исследование проводилось под эгидой Службы общественного здравоохранения США и имело целью исследовать все стадии заболевания сифилисом на 600 испольщиках из числа бедного афроамериканского населения (причём 200 из них не были заражены сифилисом до начала эксперимента над ними).
Его досье сказало, что у него есть диплом MBA первого уровня. Это не делало его гением, но он был образованным человеком. Я видел, как его глаза раскрылись, узнавая мои примеры. Я сделал голос досадливее и сказал ему еще кусочек правды.
— Но все эти двери теперь закрыты. Кроме того, есть фармацевтические компании, и у них есть мега-миллиарды, вложенные в лекарства, которые не должны попасть на рынок. Вот почему для получения одобрения министерства здравоохранения требуются десятилетия на то, что можно купить в аптеке в других странах.
Он кивнул, пытаясь скрыть свое невысказанное соглашение, прикусил сигарету. Так игрок пытается скрыть, что он знает о чем идет речь. Я продолжил.
— И даже если все это закончится завтра, даже если этот сезон открыли бы и испытания на людях разрешили, все равно это займет много времени. Даже если они начнут завтра, пройдут десятилетия, пока они не...
— Разовьются?.. — сказал он. Одно слово. Более чем достаточно, чтобы показать мне, куда вставлять скальпель.
— Гипер-разовьются, — повторил я, с нажимом. — Ни протоколов, ни контроля, никаких документов в медицинских журналах. Ни контрольных групп, ни плацебо. Что это значит? Это означает, что все получают лекарство. И каждый раз, когда есть прогресс, они увеличивают дозу. Высокоскоростная игра. Большинство умирает при первом лечении. Эти результаты зарывают с телами. Те, кто не умирает, переходят на следующий этап. И следующий. В конце концов, все они умирают. Затем вскрытия.
—
— Ускориться. Аутопсия занимает не больше нескольких часов. Затем переходят к следующей партии. Это процесс. Постоянное повторение. Пока не получается группа, которая действительно вылечилась. И даже тогда не все из них проходят путь до конца.
— Я не…
— Ты когда-нибудь видел чернобыльского сома? — резко перебил я его.
— А? Это рыба для?..
— Чернобыльский сом, восемь футов длиной, — сказал я, спокойно, словно читал энциклопедию, — весит больше сотни фунтов.
— Копался в моем прошлом? — насмешливо сказал он. — Я оставил свой городок миллион лет назад. Как только накопил на автобус.
— Да, и акцент свой бросил там же. Но ты помнишь сома на вкус?
— Я помню, какой он был раньше на вкус. И что?
— Так вот чернобыльского сома есть нельзя. Никто не может его есть. Вот почему они такие здоровые. Радиационное отравление превратило их в монстров.
Он потянулся во внутренний карман своего спортивного пальто и достал алюминиевую коробку. Открыл ее на столе, и я увидел, что у него там кедровые благовония и подставка под ними. Он зажег тайскую палочку и откинулся назад, сражаясь с волной боли.
— И какой в этом смысл? — выдохнул он.
— Дело в том, что нельзя есть этих монстров, но люди постоянно их ловят. И это означает, что они живы. Плавают в реках, и так далее.
Он глубоко вдохнул, подержал дым в оставшемся легком, чтобы максимизировать эффект. Я ждал пару ударов сердца, но он ничего больше не сказал.
— Вот, что они используют в гиперускорении, — сказал я ему. — Это быстрая техника, так же, как были созданы эти сомы. Например, пять тысяч человек с раком, и вы бомбите их всех мега-дозой излучения. Гораздо более высокими дозами, чем здесь разрешено. Пациенты в медицинской коме — тело должно быть в покое, чтобы терпеть эти удары. И машины должны контролировать все, потому что главное не люди, а данные.
— И ты говоришь, что они нашли?..
— Рыночное лечение? Нет.
Еще кусочек правды.
— Еще нет. Но вот что они нашли: курс лечения с нулевым процентом рака у пяти процентов. Ты игрок, калькулятор, а не верующий. Так что сам займись математикой.
— Ты просто говоришь, что пятьсот из десяти тысяч не умирают от лечения, — сказал он, пытаясь оттолкнуть надежду, вдохнув еще раз дым.
— Это не то, что я говорю. Не то, совсем, что я говорю. Если ты хочешь понять, тебе нужно слушать внимательнее. То, чего тебе не хватает — это время. То, о чем я говорю, продолжается уже более четверти века. Это больше пяти циклов. И за все это время уровень выживания не менялся до степени статистической значимости.
— Это все еще…
— Некоторые выжившие остались жить, — перебил я. — И живут. Как сомы. Теперь понял?
— Надежность или законность, — выдохнул он слова скрипуче, которые всегда были для него волшебными. Возможно, не в его MBA классе статистики, но каждый раз, когда он садился за карточный стол. Я знал это, потому что я знал его. Он был наркоманом, но всегда проверял фармацевтические препараты, прежде чем что-то принять.
Вот почему я исключил его из схемы «игрока дегенерата». Конечно, он был игроком. Но он всегда мог остановиться, никогда не удваивался, чтобы возместить потери, никогда не проигрывал больше, чем имел, сидя за столом. Игрок, который не может остановиться, как торговец наркотиками, который принимает собственный продукт... рано или поздно, ему конец. Этот человек верил в числа, а не в судьбу. Вот, как он оказался там, где был — бухгалтер, специализирующийся на криптовалютах, отмывающий деньги у мультинационального синдиката.