Драфт
Шрифт:
Понятия не имею, что такое плей-офф, но, видимо, что-то невероятно крутое, учитывая количество людей на трибунах. Не знаю, как давно началась игра, ведь я никогда прежде не смотрела хоккей и уж тем более не была в ледовом дворце. Но атмосфера здесь сравнима с теми мурашками, которые проносятся по телу, когда ты приходишь на концерт. Гул болельщиков и азарт в их глазах будоражат кровь.
Мы занимаем места на трибунах, где уже сидят друзья Эштона, которых мне представляет Эбби, но от волнения я не запоминаю всех, а затем устремляю взгляд на лед, пытаясь отыскать его. И когда нахожу,
Сейчас Эштон несется к воротам противника, и я тяжело сглатываю, любуясь тем, как величественно он выглядит на льду.
Боже, как я скучала.
Не знаю, сколько сотен раз я порывалась увидеть его и наорать. Приехать к нему и избить кулаками за свое разбитое сердце. Или просто позвонить и молчать в трубку, как маньяк в «Крике», пытаясь силой мысли передать ему всю свою боль. Но не делала этого, прекрасно понимая, что стоит мне увидеть его или даже просто услышать родной голос, как я сорвусь.
Мне нужно было время, чтобы попрощаться с прошлой версией себя. Время для того, чтобы принять, что не все мужчины такие ублюдки, и я могу попробовать довериться. Мне нужно было время побороть свой страх. Эштон – не мое лекарство. Я должна была излечиться без него, чтобы впустить его в свое сердце.
И сейчас… я просто хочу его обнять. Крепко прижаться к его груди. И сказать, что теперь все будет хорошо. Ведь когда я его обниму, все точно будет хорошо.
– До конца игры три минуты! – кричит Эбби.
Три минуты, и я скажу, что тоже люблю его.
Три минуты, а не вечность, которую он был готов меня ждать.
Всего три минуты, и мы проведем вечность вместе.
Когда звучит финальная сирена, гул болельщиков оглушает. Он пронзительным ревом проносится по трибунам. Все вскакивают со своих мест, кричат и обнимают друг друга, радуясь победе своей команды. Я ликую вместе со всеми, поддавшись эмоциям.
– Ты чего сидишь? – вдруг обхватывает мои плечи Эбби. – Пойдем же!
Я смотрю на нее с непониманием.
– Жены и девушки хоккеистов уже давно на льду. – Она кивает в сторону плексигласа.
С губ срывается вздох, и волнение вновь прокатывается волной по телу. Я задерживаю дыхание и на ватных ногах спускаюсь по лестнице. Эбби все это время следует за мной и что-то говорит охране. Вероятно, просит пропустить меня, но я ее не слышу. И это не из-за шума вокруг. Во всем виноват гул в ушах от захлебывающегося пульса.
Оказавшись на льду, я замираю. Сердце колотится громче криков болельщиков. Нужно сделать шаг к Эштону. Сказать ему, что я здесь. Но ноги приросли ко льду. Страх растекается по моим венам. Ужас накрывает с головой. Что, если…
Мысль обрывается сразу же, стоит мне встретиться с Эштоном взглядами. Меж его широких бровей появляется складка, а в глазах читается недоумение. Он трясет головой, словно пытаясь убедиться в том, что я не мираж. Делаю глубокий вздох, точнее пытаюсь, ведь ком в груди мне не позволяет этого, и начинаю коротко и часто дышать.
Эштон разгоняется
– Я тоже тебя люблю, Эштон. До тебя я не понимала, как это – любить, но теперь точно знаю, что в ту ночь, когда ты забрал меня из бара, ты подарил мне целый мир. Я выбираю тебя. Всегда буду выбирать тебя, – шепчу ему в губы и с отчаянием накрываю их своими.
ГЛАВА 32
BARS AND MELODY – AIN’T GOT YOU
На часах полночь. Темное небо нависает над верхушками Лос-Анджелеса, подсвечивающими город сотнями огней. Эштон принимает душ, пока я на скорую руку нарезаю ему салат. После победы вся команда отправилась праздновать в бар, но врач команды настоятельно порекомендовал Эштону отправиться домой из-за полученной во время матча травмы головы.
Я была удивлена тому, как легко здоровяк согласился отправиться домой, а еще я была этому рада. Врач сказал, что это обычное сотрясение мозга, но я все равно волнуюсь.
Когда огромное тело Эштона появляется в дверном проеме, я тыкаю в него деревянной ложкой и строго произношу:
– Постельный режим.
С губ здоровяка срывается смешок:
– Я не хочу лежать.
– Невозможно не хотеть лежать.
– Попробуй полежать целую неделю.
– Ты не пролежал еще даже пяти минут!
Эштон прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку.
– Что ты лыбишься? – вскидываю бровь.
– Просто. – Он пожимает плечами и прячет глаза.
– Ложись в постель, я принесу тебе салат.
– Я поем здесь.
– Это не обсуждается. Эбби велела мне следить за тобой. И не дай бог я ее ослушаюсь.
Выкладываю на тарелку овощи и тянусь к сыру, чтобы нарезать кубиками. Затем мою руки и поворачиваюсь к Эштону, который молча стоит, нахмурив свои широкие брови.
– Спрашивай, – выдыхаю я. – Ты так громко сопишь, что мне страшно за твой мозг.
Он молчит, внимательно изучая меня взглядом.
– Если ты сейчас скажешь, что сопение не может вызвать взрыв мозга…
– Ты… – хриплым голосом перебивает меня Эштон. – Ты здесь только потому, что тебя попросила моя сестра?
Тяжело сглатываю, не отводя от него взгляда.
– Я здесь, потому что люблю тебя, Эштон. И видимо, ты сильно ударился головой, раз не помнишь, что я сказала тебе об этом на льду.
С его губ срывается облегченный выдох. Он запрокидывает голову к потолку, и я вижу, как напрягаются жилы на его шее. Когда наши взгляды снова встречаются, в уголках его небесных глаз блестят застывшие слезы. Эштон делает шаг ко мне и упирается лбом в мой.