Драгоценность
Шрифт:
– Это было невероятно, – говорит он, встречаясь со мной глазами. – Я никогда еще не слышал такого блестящего исполнения.
– О, – отвечаю я. И добавляю, спохватившись: – Спасибо.
– Они не понимают, – говорит он, устремляя взгляд на огни бального зала. – Они думают, что твоя музыка принадлежит им. Как будто деньги гарантируют им это право собственности.
– Разве нет? – с горечью замечаю я.
Он пристально смотрит на меня, его лицо непроницаемо.
– Нет, – отвечает он.
– Что ж,
Эш смотрит в сторону, его лицо становится задумчивым.
– Знаешь, я никогда раньше этого не делал. В смысле, не перечил клиенту. Это запрещено.
– Тогда почему перечишь мне?
– Не знаю. Я просто… – Он вздыхает. – Просто захотелось сказать правду.
– Тебя послушать, так ты совершил преступление.
– В моей профессии это так и есть.
– Моя профессия и вовсе запрещает любые разговоры, – возражаю я. – Так что мне ты можешь говорить правду. Я все равно никому не смогу рассказать.
– Отличная идея. – Эш ухмыляется. – Сказать по правде… я ненавижу авокадо.
Я смеюсь.
– Что?
– Авокадо. Я их ненавижу. Они скользкие и на вкус, как мыло.
– Авокадо совсем не как мыло. – Я снова смеюсь. – А я ненавижу этот корсет. – Я тычу пальцем в жесткий панцирь. – Почему мужчин не заставляют носить такие идиотские доспехи?
– Я не думаю, что герцог выглядел бы в них так же изящно, как ты, – отвечает Эш.
Мои щеки заливает румянец.
– Я выгляжу ничуть не лучше, чем большинство женщин на этом балу.
– Не сравнивай себя с ними, – резко произносит он. Я застываю от удивления. Он смущается. – Извини. Я виноват, я…
– Все хорошо. Я неправильно выразилась. – Я бросаю взгляд на дворец. – Я совсем не такая, как они, – бормочу я.
– Да, – соглашается Эш. – Ты не такая. – Его слова жалят, как оскорбление, пока он не добавляет: – И я нахожу это высшей формой комплимента.
– Сколько раз ты бывал здесь? – спрашиваю я.
– В королевском дворце? Вот уже двенадцатый раз я удостоен приглашения.
Я не могу удержаться от улыбки.
– При мне можно не выражаться так высокопарно. Я всего лишь суррогат, ты не забыл?
Эш улыбается.
– Наверное, привычка. – Он замолкает. – Это действительно звучит нелепо. Иногда мне кажется, что я уже не слышу себя настоящего. Впрочем, меня никто и не слушает.
– Я слушаю, – тихо говорю я.
Молчание. И все равно он не двигается.
– О чем ты думала? – спрашивает он. – Когда играла? Ты словно была где-то далеко.
– Я снова была в Южных Воротах. Это наш инкубатор. Играла для своих девчонок. Они любили слушать меня, когда я репетировала.
Он встает. Я чувствую, что он сейчас уйдет, а мне этого совсем не хочется. И вдруг слова сами собой слетают с моих губ.
– Если ты когда-нибудь захочешь послушать… ну, музыку… иногда я играю в концертном зале. Нет, не подумай… это
Эш пробегает рукой по волосам, его лицо выражает досаду. Он выходит из беседки и идет ко мне, останавливаясь так близко, что я чувствую тепло его тела. Мои пальцы зудят от желания прикоснуться к нему, прочертить овал его лица, рельефные мышцы груди. Я хочу, чтобы он обнял меня, прижался губами к моим губам, зарылся руками в моих волосах. Желание – сильное и необъяснимое – захлестывает меня, и оно мне приятно.
– Почему ты оказалась в моей комнате? – спрашивает он. – Что ты там делала?
– Я… я заблудилась.
– Ты заблудилась, – повторяет он, но по его тону чувствуется, что он имеет в виду нечто совсем другое. Его взгляд прожигает меня насквозь, но тут он качает головой и, не произнося ни слова, поворачивается и уходит, оставляя меня в изумлении и одиночестве.
На следующее утро я просыпаюсь с пульсирующей головной болью.
– О… – Со стоном прижимаю руку ко лбу. Во рту сухо, послевкусие жуткое. Мне не следовало пить столько шампанского.
Прежде чем вызвать Аннабель, я достаю из ящика своего комода маленькую инкрустированную шкатулку, где вчера вечером спрятала камертон, пока Аннабель развешивала мое платье. В шкатулке есть второе дно, и, чтобы открыть его, я вытряхиваю серьги, браслеты, кулоны. Камертон лежит на бархатной подушечке, и я любовно поглаживаю его пальцем. Не знаю, что случится сегодня в полночь, но горю желанием узнать.
Я складываю обратно драгоценности и убираю шкатулку в ящик. Только после этого дергаю за шнур звонка, вызывая Аннабель.
После завтрака я чувствую себя гораздо лучше. Мы с Аннабель проводим тихий день в моей комнате. Она несколько раз обыгрывает меня в «Хальму», потом я делаю вид, что увлеченно читаю, но мысленно сама то с Эшем у беседки возле пруда, то с камертоном сегодня в полночь.
Внезапно распахивается дверь, да с такой силой, что сотрясаются стены. Мы с Аннабель подпрыгиваем в креслах, когда входит герцогиня в сопровождении своих гвардейцев.
– Вон отсюда, – приказывает она Аннабель, которая тут же исчезает из комнаты.
Герцогиня сверлит меня суровым взглядом.
– Я хорошо о тебе заботилась, не так ли? – спрашивает она.
– Д-да, моя госпожа, – запинаясь, бормочу я.
– И твоя жизнь была приятной, как я и обещала, не так ли?
Я киваю, пытаясь понять, что я такого натворила. Может, она знает про Люсьена? Или видела меня с Эшем?
– Тогда потрудись объяснить, почему одна из горничных нашла вот это. – Она швыряет на кофейный столик какой-то овальный предмет.
Это портрет, который я изменила заклинанием на цвет. На нем кожа герцогини по-прежнему отвратительно зеленая. Я внутренне съеживаюсь от страха, и, когда поднимаю глаза, догадываюсь, что на моем лице виноватое выражение.