Дракула

Стокер Брэм

Поднимается суета. Некоторые цыгане превращаются в волков.

Аэростаты висят под самой луной, бросая на землю огромные тени.

Топот копыт, в тысячу раз усиленный эхом, раскаты грома. Земля сотрясается. Лес дрожит.

Кавалерия Ван Хелсинга вырывается из-за деревьев и налетает на цыганский табор. Всадники носятся туда-сюда, опрокидывая кибитки, перескакивая через костры. Десятки пылающих факелов мечутся в воздухе. Волки-оборотни, с подпаленными шкурами, с рычанием набрасываются на всадников.

Тут и там сверкают

клинки, покрасневшие от крови.

Ван Хелсинг слезает с лошади и разгуливает в самой гуще схватки, стреляя в головы врагов из пистолета. Серебряные пули вдребезги разносят черепа волков.

Молодая девушка приближается к помощнику Ван Хелсинга, приветливо улыбаясь. Она шипит, открывает рот и вонзает клыки в его шею.

Один из всадников отбрасывает цыганку прочь, швыряет ее на землю лицом вниз и разрывает на ней корсаж, обнажая спину. Ван Хелсинг вонзает ей меж ребер копье, пригвождая ее к окровавленной земле.

Ван Хелсинг: Получай, сука вампирская!

Всадники поздравляют друг друга с победой. Раздавшийся поблизости взрыв заставляет их вздрогнуть. Ван Хелсинг и бровью не ведет.

Голос Харкера: Сам Всевышний помогает Ван Хелсингу. Он неуязвим перед любой опасностью. На нем Божье благословение.

Ван Хелсинг опускается на колени перед своим раненым помощником и поливает его искромсанную клыками шею святой водой. Рана шипит и испускает пар, помощник вопит от боли.

Ван Хелсинг: Слишком поздно, слишком поздно. Мне очень жаль, мой мальчик.

Ван Хелсинг выхватывает кривой нож и отрезает помощнику голову. Кровь брызгает ему на галифе.

Увертюра затихает. Битва заканчивается.

Цыганский табор превращен в руины. Костры по-прежнему горят. Все цыгане мертвы или умирают, обезглавленные, проколотые насквозь штыками, пораженные серебряными пулями. Ван Хелсинг раздает святые облатки, посыпает трупы крошками, бормочет заупокойные молитвы.

Харкер сидит, обессиленный, к подошвам его пристали комья окровавленной земли.

Голос Харкера: Если Ван Хелсинг служит Богу подобным образом, я не понимаю, почему он считает Дракулу приспешником Сатаны.

Небо над горами начинает розоветь. Первые лучи восходящего солнца падают на разгромленный табор.

Ван Хелсинг стоит во весь рост, окруженный утренним туманом.

Несколько раненых вампиров начинают корчиться и пронзительно вопить, обугливаясь на солнце и на глазах превращаясь в головешки.

Ван Хелсинг: Как я люблю этот запах… запах испепеленных солнцем врагов… Именно так должно благоухать спасение.

Фрэнсис стоял на скале и смотрел, как кавалерия удаляется от съемочной площадки. На лице у него застыло обиженное выражение маленького мальчика, у которого только что отняли игрушку. Цыганская массовка, сбитая с толку этим маневром, толкалась среди декораций. Сторатто, не обращая на происходящее никакого внимания, сосредоточенно возился с объективами.

Желающих

сообщить Фрэнсису о том, что происходит, не находилось.

Они потратили два часа, репетируя атаку, вычисляя передвижения камеры, отрабатывая трюк с обезглавливанием и наполняя пластиковые пакеты красной краской, изображающей кровь. Беспощадный кавалерийский отряд Ван Хелсинга был загримирован и приведен в полную боевую готовность.

Потом Лоснящийся Костюм прошептал что-то на ухо капитану, под командованием которого находились предоставленные Румынской армией кавалеристы. В следующее мгновение актеры массовки вновь превратились в румынских солдат. Выполняя приказ, они построились рядами и поскакали прочь.

Никогда прежде Кейт не видела ничего подобного.

Ион бросился к Лоснящемуся Костюму, требуя объяснений. Чиновник неохотно сообщил маленькому вампиру, что случилось.

— В соседней долине какая-то заварушка, — передал его слова Ион. — Вроде как барон Мейнстер со своими ребятами вышел из леса и захватил какую-то башню, которая является стратегическим объектом. Погибших и раненых уйма. Чаушеску приказал взять их штурмом.

— Но у нас есть договоренность, — жалобно пробормотал Фрэнсис. — Эти кавалеристы направлены в мое распоряжение.

— Лишь до тех пор, пока они не потребуются для боевых действий, — отрапортовал Ион и отошел в сторону, чтобы не мешать режиссеру пронзать румынского чиновника испепеляющими взглядами.

На губах Лоснящегося Костюма играло подобие улыбки. Его самоуверенная мина красноречиво говорила о том, что приказ президента обсуждению не подлежит.

— К вашему сведению, я приехал сюда не загорать, а снимать это дерьмовое кино! — кипятился Фрэнсис. — И я всегда был уверен, что людям, которые не умеют держать свое слово, не место на ответственных постах.

При этих кощунственных словах несколько румын, понимающих по-английски, испуганно потупили голову. «Еслим бы неумение держать свое слово было единственным недостатком Чаушеску…» — подумала Кейт.

— Если конфликт разрастется, оставаться здесь опасно, — заметил Ион.

— Слушай, Ион, а не может ли этот Мейнстер предоставить нам отряд всадников? — спросил Фрэнсис. — С ним можно иметь дело?

— Не думаю, маэстро. Он слишком много о себе воображает. К тому же сейчас у него свои планы и ему не до нас.

— Боюсь, ты прав. Что ж, пусть все катится к чертям собачьим.

— Свет уходит, — сообщил Сторатто.

Лоснящийся Костюм жизнерадостно улыбнулся и через Иона сообщил режиссеру, что конфликт продлится не больше двух-трех дней. К счастью для чиновника, поблизости от Фрэнсиса не оказалось никакого оружия.

В цыганском таборе сам собой взорвался заряд. Раздался оглушительный грохот, и в воздух взметнулись клубы поразительно ярко-зеленого дыма. Огненные языки принялись жадно лизать свежеокрашенные декорации.