Дразнилки
Шрифт:
Он старательно выводил ручкой каждый гвоздь на цилиндре. Специально лишил Капустина одного глаза, пририсовав торчащее острие гвоздя из пустой глазницы. Жаль, синяя паста не могла отразить кровь, скопившуюся на изъеденном червями лице. Впрочем, и так получилось неплохо.
Голоса вокруг одобрительно шептали.
Смотри, как мило!
Вложил душу в этого парня!
Хотели бы мы с ним познакомиться!
Сколько злости в этой ухмылке, во взгляде!
А
Никто и никогда не хвалил так Выхина за рисунки. Мама относилась к ним с усталостью: развлекается парень, ну и пусть, лишь бы не дергал по пустякам. Отец называл Выхина «художником с большой дороги», и непонятно было оскорбление это или похвала. Разве что отчим несколько раз разглядывал прошлые зарисовки, понимающе хмыкал, а несколько дней назад сообщил, что в доме культуры есть кружок рисования, там его бывшая одноклассница преподает, и если нужно, он может договориться, чтобы Выхина взяли в средине учебного года. Выхин замялся и попросил подумать. Он не был уверен, что хочет рисовать настолько серьезно…
А вот Твари божии были от рисунка в восторге. Их изумление и радость передались Выхину. Он захотел нарисовать ещё кого-нибудь из своих обидчиков и сразу же вспомнил про рыжую Ингу, задаваку, которая несколько дней сидела на скамейке у подъезда, щелкала семечки и наблюдала за окнами Выхина, щурясь на солнце. Тут же её и зарисовал первыми небрежными набросками: «Дурочка-снегурочка, лежала на печи, ела кирпичи». Снегурочка потому, что кожа у нее была бледная и незагоревшая.
Кажется, Выхин испытал физическое наслаждение, когда обрисовывал широко распахнутый рот Инги, набитый кирпичами. Особенно удались осколки зубов, торчащие то тут, то там.
Превосходно!
Великолепно!
Выхин замёрз, поэтому дорисовывал с трудом. Руки не слушались от холода.
– Я скоро вернусь, – обещал он камням, рисункам, голосам и лицам. – Прихвачу новые ручки, тёплую одежду и вернусь!
Однако тем же вечером у него поднялась температура. Выхин будто провалился в сладкую ватную дрёму. Мир вокруг стал мягким и чуть-чуть размытым. В этом мире неторопливо двигалась мама с градусником, а потом с чашкой чая, а потом с шерстяными носками, от которых пахло горчицей. Появлялся отчим, за ним - незнакомые люди. Они тоже двигались неторопливо и вяло.
Появилась Элка – курносый нос – прикладывала холодную ладошку к лбу, что-то говорила, монотонно и убаюкивающе. Элку хотелось обнять и прижать к себе, потому что только она могла унять жар. Но не было сил, и Выхин страдал.
Ему мерили температуру, вливали тёплую горькую воду в рот, сморкали, укладывали на лоб влажные полотенца. А он то выныривал в этот мир, то погружался в свой, где вокруг были стены, покрытые мхом и узорами, а на влажном куске плиты лежала зеленая тетрадь в клеточку, небрежно придавленная камнем. От камня исходили свет и тепло. Камень питался тем, что Выхин оставил после себя – вкусными, редкими эмоциями. Что ни говори, а у Выхина был талант.
Он решил, что выздоровел, через несколько дней. Проснулся ночью, потный с головы до ног. Возился так, что запутался в пододеяльнике и свалил на пол подушку. Долго пытался выбраться, едва не упал сам. В голове
Выхин торопливо оделся в тёплое, набил карманы ручками вышел в коридор. В соседней комнате спали. Натянул шапку, куртку, обулся и бесшумно выскользнул на лестничный пролет.
Через тридцать минут он уже был на той стороне города, где начинался лес. Справа от дороги спали новенькие многоэтажки. Ярко мигали огни единственного в городке супермаркета – возле него крутились машины, из колонок дребезжала курортная музыка. Но Выхин ничего вокруг не замечал. Он спустился с обочины, ломая сапогами податливую ледяную корку. Замер на несколько секунд, оглядывая дрожащую темноту (над деревьями поднималась вышка ЛЭП, похожая на скелет с раскинутыми в стороны руками), и уже без сомнений углубился в лес.
Дорогу к кенотафу Выхин не искал, да и не старался. Почему-то знал, что найдет без проблем. Брел в темноте, как по оживленной улице – не спотыкаясь, ни за что не цепляясь и не останавливаясь. Будто сам лес расступался перед ним и направлял куда нужно. Пару раз ноги проваливались под лёд, но Выхин не замечал. Бледное зарево городка осталось за спиной. Впереди была только чернота.
Он вышел на поляну, увидел дыру в земле и понял, что добрался до места. Спустился вниз головой вперед. Внутри было теплее, чем снаружи.
Мы ждали тебя!
Мы хотим еще!
Покажи, на что ты способен!
Голоса накинулись с радостью, как щенки, которые устали ждать, когда же хозяин придет с работы. Выхин засмеялся хрипло, до боли в горле. Как же он мечтал вернуться сюда!
Нашел несколько больших камней, подкатил один к другому, соорудив своеобразный стул. Узоры на камнях мягко подсвечивались, а еще были теплыми и приятными на ощупь. Они проникали под одежду, под кожу, сливались с Лёвой Выхиным.
– Смотрите, кого нарисую, – объявил Выхин. – Толик, Толик, алкоголик! Толик парень неплохой, только ссыться и глухой!
Он вернулся домой в обед следующего дня, с ещё большей температурой, воспаленным горлом, с раскрасневшимися глазами и гайморитом. Угодил в больницу на две недели. Врачи подозревали менингит и рассказывали матери, что их сын возможно больше никогда не сможет подняться с кровати. Все это время Выхин общался с голосами в голове. Он взял с собой несколько камней, рассовал по карманам и время от времени вытаскивал то один, то другой. Твари божии остались с ним, хотя, оторванные от дома, быстро истощались и умирали. Теплые податливые камни с каждым днем становились холоднее. Голоса затихали. Лица темнели. Истории заканчивались.
Но каждая из Тварей, милая и добрая, не винила Выхина. Это был их добровольный выбор. Они не могли покинуть его. Выхин был благодарен. Он почему-то испытывал счастье, общаясь с Тварями божиими. Они помогли выздороветь – ценой своих крошечных жизней.
В больнице к нему снова пришла Элка. Волосы она заплела в косы, оделась красивее обычного, притащила кулек конфет и бананы.
– Слышала, тебе нужно много кушать, – сказала она, присаживаясь на край кровати. – В здоровом теле здоровый дух и все такое.