Дразнилки
Шрифт:
Ему внезапно захотелось спрятаться в крепости из одеял и стульев. Чтобы никого не видеть и стать невидимым. А потом сбежать. Это ведь просто, Выхин сто раз так делал: нужно всего лишь отправиться на вокзал, купить билет на поезд или автобус, ехать несколько часов без перерыва, а потом в очередном захудалом городке снять гостиничный номер. Не обязательно дорогой, какой угодно сойдет, лишь бы были стулья и одеяла, лишь бы была возможность спрятаться.
– Выхин! – прикрикнула Ленка. – Не смей сбегать! Не сейчас!
Он развел руками:
– Зачем мне здесь оставаться?
– Чтобы
– Я ведь не супергерой, Ленка. Всю жизнь убегаю. Что мне делать с этими тварями? Как их победить?
– Просто отведи меня в пещеру, дальше я сама что-нибудь придумаю… Ну почему ты такой дурачок, Выхин? Почему с тобой так сложно? – Ленка сдернула с плеча рюкзак, звонко расстегнула молнию и вытащила изнутри старую смятую тетрадь. Протянула. – Вот. Твои рисунки из кенотафа. Помнишь, как ты злился, когда рисовал каждого из друзей Андрея? Помнишь, что хотел с ними сделать? Это всё здесь. Ты не боялся двадцать лет назад. Дрался, заступался, защищал. А теперь убегаешь…
– Тогда я глупый был, и не знал, что за твари скрываются в пещере.
Он не хотел брать тетрадку, но все же взял, осторожно пролистал, вспоминая каждый образ, что запечатлел на листах в клеточку. Сегодня эти образы ожили, такие же злобные и уродливые, как рисунки. Сегодня Выхин понял, насколько сильно их боится.
– Мне нужно бежать, – пробормотал он. – Это единственное, что я умею.
Ленка взяла его за запястье и потащила сквозь толпу людей. Выхин не сопротивлялся. Галдящая, потная, раскрасневшаяся масса обступила со всех сторон. Гитарный ритм стал сильнее, звонче.
Чурчхела! Пахлава! Казинаки! Фото с обезьянкой!
Магнитики, только у нас!
Вареная кукуруза! Шашлык! Налетай, торопись!
Он втянул голову в плечи. Толкнул кого-то ненароком. Боязливо улыбнулся. Зацепил развешанные на углу какой-то палатки талисманы – ловцов снов, веера, звенящие стеклянные побрякушки. Жаркий воздух высушил губы и лоб.
– Куда мы идем?
Ленка остановилась у крохотного тира. Из посетителей тут был только невероятно толстый человек в сине-полосатой тельняшке. Склонившись над стойкой с духовым ружьем наперевес, он стрелял по мишеням, мазал, шумно, на выдохе бормотал: «Ёкарный бабай», и стрелял вновь.
– Я тут работала, – сказала Ленка. В полумраке были видны картонные фигурки зверей, пустые банки и пластмассовые солдатики, подвешенные в разных местах на стене. Чуть левее у стойки стоял веснушчатый пацан лет пятнадцати и беззаботно курил.
– От мамы карманных денег не дождешься, вот и приходилось подрабатывать, – продолжила Ленка вполголоса, но её все равно было хорошо слышно сквозь окружающий гвалт и «ёкарный бабай». – В субботу на тире, с шести утра. В воскресенье чуть дальше по площади, продавала сладкую вату. Это наша туристическая зона, здесь всегда много денег оставляют. Можно было неплохо поднять за выходные или каникулы. На школьные завтраки точно хватало.
Толстяк попал в алюминиевую банку и радостно взвыл. Прицелился снова.
– Чтобы прибежать сюда в шесть утра, мне нужно было встать в половину
Толстяк попал снова, вздернул руки к голубому небу. Обнаружил пьяным взглядом стоящего рядом Выхина и заголосил:
– Видал? Видал, братишка, как стрелять надо! ВДВ, это тебе не стройбат, ёкарный бабай! Это сила, брат!
Ленку он или не замечал или не видел вовсе. Выхин несколько раз кивнул, не вступая в разговор, и когда толстяк отвязался, сказал:
– Я понял, не надо больше. Ты спасла мне жизнь, поэтому за мной должок. Понимаю, к чему клонишь, и проведу тебя к кенотафу. При условии, что лес позволит найти дорогу. Всё не так просто, как кажется. Может быть, мы с тобой заблудимся. Или наткнемся на Капустина снова. Или вообще никогда не выйдем к нужному месту. Я не обещаю, понимаешь?
– Надо хотя бы попытаться, – ответила Ленка.
Звякнула очередная подстреленная банка. Толстяк взвыл от радости, и Ленка, делано закатив глаза, поспешила прочь от тира.
– Так себе у тебя была работенка, – заметил Выхин, догоняя её.
– Я хотя бы не бегала из города в город всю жизнь. Просто тихонько разлагалась.
2.
Алла чувствовала, как холод пропитывает ее кожу, забирается в легкие, в мозг. Микроскопические льдинки царапали внутри глаз. Ноздри забились снегом, а в крови – почти наверняка – вместо эритроцитов плавали снежинки.
Она боялась пошевелиться. Боялась, что расколется, как хрупкая ваза, от неосторожного движения. Ладони прилипли к коленям. Шея напряглась. Еще бы закрыть глаза, закрыть раз и навсегда, чтобы не видеть всего, что происходит на кухне.
На расчищенном прямоугольном столе лежало тело Сашки Грушина. Он больше не походил на изуродованного шрамами пацана-каратиста, рот не был забит пирожками вперемешку с выбитыми зубами – потому что рта не было, как и всего лица. Сашка снова стал взрослым, но – мёртвым. Голова его напоминала большую распухшую сливу. Кожа кое-где лопнула, сквозь нее сочился желтоватый гной вперемешку с льдинками тающего льда, травы и мха. Волосы вылезли клочьями, а левое ухо почернело и съежилось. Мёртвого Сашку будто провернули несколько раз, как влажную половую тряпку, да так и оставили.
Алла вспомнила, что Сашка работал в поликлинике водителем скорой. Пару раз, когда Алла вызывала врача, Сашка тоже приходил с участковым, развлекал разговорами, нелепо шутил и, отковырнув пальцами тугую форточку, курил едкие сигареты без фильтра. Милый был парень, хотя так и не обзавелся семьей, жил с мамой что ли, или со старшей сестрой в однушке через три квартала отсюда.
– Я бы сказал, что смерть что-то символизирует, но это чушь. – Голос Капустина выбрался из прошлого, звонкий, с хрипотцой. Давно забытый. – Умер и умер. Невелика потеря. Сашка был туповат, хоть и исполнителен, за что и поплатился. Любому понятно, что нельзя вставать спиной к агрессивному призраку. Детство кончилось. Аминь.