Дремучее сердце
Шрифт:
Тяжелая дверь в дом с грохотом захлопнулась.
– Я завтра приду! – Стены остались безучастны.
Заухал филин. Черные тени пронеслись мимо. Летучие мыши вступали в свои права. Дорога обратно, вопреки ожиданиям, страшной не оказалась. Начатая было история продолжила докручиваться сама собой. Дома, первый раз за этот месяц, ей показалось довольно уютно. И не так холодно. Даже полумрак ночи не был больше царством привидений и домовых, как все предыдущие недели.
Глава четвертая
Альбина легла, но спать совсем не хотелось. Желания и буквы приходили одни за другими. Как бывало и раньше, до развода. Фантазии осторожно подкрадывались, и ложились рядом, на кровать. Их становилось всё больше, больше. Они располагались на соседней половине. Потом пришли и буквы – расселись на тумбочке. Следом – желания – и вот уже открыты двери в шкаф – все рассаживаются на полках, бесцеремонно тесня вязаные бабушкой толстые носки, белые блузки на вешалках, платье в горошек и даже сменные воротнички. Когда заполнилась вся мебель – фантазии, буквы и желания стали рассаживаться на подоконнике, напирая на красную герань и возмущающийся алоэ. Устраиваются на полу. Всё плотнее, плотнее. А потом – вторым слоем, третьим. Альбина ворочалась – то ли заснуть – завтра на уроки, то ли встать и писать. Петухи начнут будить еще до рассвета. Но нет. Желания, словно металлические канаты, начали сводить живот. Буквы, уже не церемонясь, трясли и будоражили. Фантазии дошли до люстры и потолка, съедая последние капли воздуха в комнате.
– Ах ты ж. Так и свихнуться можно.
Вскочила, на ходу сдирая через голову мокрую ночнушку, и распахнула окно. Буквы, до этого уже совсем расплющенные о запотевшее стекло, с облегчением россыпью вывались наружу прямо с подоконника. А часть – со скоростью света – улетели удовлетворять своё любопытство. А что же делает ночью филин? Правда ли летучие мыши – такие страшные? И как распускается беладонна?
– Ну, и сколько можно бежать от букв? – Полная луна как будто, так и ждала её.
– Да-да, давай теперь еще и ты начни разговаривать со мной. – Простынь с кровати, не сопротивляясь, мягко обняла Альбинину спину, подмышки и грудь.
– Уже начала. – Улыбаясь, как будто в трубу, вторила Луна.
– Феерично. Теперь в этой деревне не останется ни одного предмета или чего угодно, которые бы ни разговаривали со мной.
– Так и будет. Ты пиши. А я на тебя посмотрю. – Пятна на Луне потемнели и сместились, превращаясь в подобие нечетких овальных глаз.
Лист, загодя вставленный в печатную машинку, еще месяц назад, тревожно колыхнулся. Холодный мартовский ветер, ворвавшись
Утром пришло самое страшное похмелье в её жизни. Всю ночь стучала по клавишам. Всю ночь, ссорясь, топча друг друга, ругаясь за очередность, к ней шли, бежали, и летели весенние капли, которые хотели поскорей выгнать снег из мартовского леса, вечно голодные бобры, объявившие зайцам войну за съеденные морковки, серые тучи, решившие навсегда вытеснить белые облака с небосвода. Заснула, уронив голову на стол, уже с рассветом.
Треск будильника вернул в холод, мрак и скрипящие половицы. Голову разламывало. Вместе с болью и тошнотой само собой пришло решение: «Больше к нему не пойду. Ни за что».
Уроки начинались через час. Шум воды в чайнике вызывал зубную боль, а хлеб оказался засохшим и замороженным от распахнутого всю ночь окна. Опаздывая и накидывая уже на бегу пальто, вдруг сморщилась. Противно. Как же противно его теперь надевать. Пальто, отобравшее последнюю надежду на признание её как женщины. Пальто, превратившее её упругое тело в бесформенную массу в его глазах. Или не только пальто.
Уже перед дверью в школу вдруг пришла мысль.
«Сказки. А ведь теперь они у меня есть. И если я, сегодня или завтра, их просмотрю отправлю почтой редактору – может, у меня будет шанс вновь вести колонку? И меня опять возьмут на работу? И я уеду отсюда. От этого борова – тоже». Альбина скривилась, словно наступила на гусеницу. «Я вернусь за Настей, и мы сможем переехать уже куда я хочу, а не куда покажет газета с объявлениями о работе. Точно. После уроков – все просмотрю, и надо успеть отправить до закрытия почты».
В класс Альбина Сергеевна вошла уже заметно повеселевшей, с румянцем на щеках и надеждой на будущее. Дети, как и обычно, откликаясь на настроение учительницы – сегодня были оживлены и руки тянули наперебой даже те, кто к уроку готов не был.
К вечеру, спустя час просмотра, кипа исписанных листков со сказками с остервенением была отброшена в сторону печатной машинки.
– Что это вообще? – Альбина почти криком обратилась к виновнице недоразумения, удивлённо смотрящей на неё черными клавишами. – Почему ночью всё это было другим? Где все эти цвета, волны, повороты, которые описывала ночью? Где?
Давящая тишина дала ответ за всех. Буквы на листках были плоскими, а герои – хоть и живые, но банальные. Печатная машинка, затихнув ещё больше, показала, что стойко снесёт все обвинения и дальше. Зато «Девушка из Мадрида», совсем глухо, но зазвучала, усиливая злость.
Конец ознакомительного фрагмента.