Дрожь
Шрифт:
— Что случилось? — спросила я.
— Просто мне захотелось выбраться из города. Ненадолго уехать. Устроить себе маленькие каникулы. Пожить несколько часов чужой жизнью. Нет, если ты не хочешь, то не поедем. И если ты думаешь, что...
— Сэм, — перебила его я. — Заткнись.
Он заткнулся.
— Поехали.
Мы тронулись с места.
Сэм выехал на шоссе, и мы мчались вперед, пока небо над кронами деревьев не стало розовым, а птицы, носящиеся над дорогой, не превратились в темные силуэты. Похолодало, и машины, въезжающие на шоссе, оставляли
К тому времени, когда мы съехали с шоссе, то ли я успела притерпеться к исходившему от Сэма запаху беспокойства, то ли он успел успокоиться, потому что теперь в машине витал только мускусный волчий дух.
— Ну, — произнесла я и провела пальцем по тыльной стороне его прохладной ладони. — И куда мы едем?
Сэм покосился на меня, и его улыбка, подсвеченная огоньками на приборной панели, показалась мне печальной.
— В Дулуте есть одна чудесная кондитерская.
Прокатиться в кондитерскую за час пути было ужасно мило. Ужасно глупо, учитывая прогноз погоды, но ужасно мило несмотря ни на что.
— Ни разу не была.
— Там продают лучшие в мире яблоки в карамели, — пообещал Сэм. — И еще такие тягучие штуки, не знаю даже, как они называются. В них, наверное, миллион калорий. А еще горячий шоколад. Ох, Грейс, за этот шоколад душу можно продать.
Я не знала, что ему ответить, по-идиотски завороженная тем, как прозвучало в его устах мое имя. Каким тоном он его произнес. Как двигались его губы. Его голос снова и снова музыкой звучал у меня в ушах.
— Я даже песню написал про их трюфели, — признался он.
Эта фраза привлекла мое внимание.
— Я слышала, как ты играл на гитаре у мамы в студии. Она сказала, та песня была про меня. Почему ты никогда не пел ее мне?
Сэм пожал плечами.
Я взглянула на яркие огни города за окном; каждое здание и каждый мост вызывающе светились в ранних зимних сумерках; мы подъезжали к центру города. Не помню, когда я в последний раз здесь была.
— Это было бы ужасно романтично. И еще больше украсило бы твой светлый образ.
Сэм не сводил глаз с дороги, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Я ухмыльнулась и стала смотреть в окно на пробегающие мимо дома. Сэм вел машину по вечерним улицам, не обращая внимания на дорожные знаки. Огни светофоров отражались в нашем лобовом стекле, белые полосы дорожной разметки убегали вдаль, отсчитывая время.
Наконец Сэм затормозил у обочины и указал на залитые теплым светом витрины чуть впереди.
— Вот он, рай.
Мы вышли из машины и трусцой побежали на этот свет. Не знаю, сколько градусов было на улице, но, когда я толкнула стеклянную дверь кондитерской, мое собственное дыхание бесформенным облаком колыхалось у меня перед лицом. Сэм протиснулся в это приветливое золотое сияние следом за мной, обхватив себя руками. Дверной колокольчик еще не успел затихнуть, как Сэм подошел ко мне сзади и, обняв, притянул к себе.
— Не смотри, — прошептал он мне на ухо. — Закрой глаза и понюхай. По-настоящему. Ты умеешь, я знаю.
Я прижалась затылком к его плечу, всей
— Да не меня нюхай! — сказал он.
— Больше ничем не пахнет, — пробормотала я и вскинула на него глаза.
— Не упрямься. — Сэм легонько подтолкнул меня, развернув лицом к прилавкам; я увидела полки, заставленные коробками с печеньем и конфетами, и ярко освещенную витрину кондитерского отдела. — Послушай меня хоть раз. Это того стоит.
Его печальные глаза умоляли меня испытать то, чего я избегала годами. Даже не избегала — похоронила заживо. Похоронила, когда считала, что я одна. Теперь же рядом со мной был Сэм. Он обнимал меня, и его теплое дыхание щекотало мне ухо.
Я закрыла глаза, с силой потянула носом воздух, и на меня обрушилась лавина запахов. Первыми были самые сильные, карамель и коричневый сахар, пахнувшие желто-рыжим солнцем. Это было несложно. Их узнал бы любой, кто заглянул в лавку. Дальше был, разумеется, шоколад, горький темный и сладкий молочный. Любая обычная девушка вряд ли учуяла бы что-то еще, и меня охватило искушение на этом и остановиться. Но я почувствовала, как бьется у Сэма сердце, и в кои-то веки поддалась.
В мои ноздри просочился запах мяты, острый, точно стекло, потом аромат малины, почти приторный, как перезрелый фрукт. Яблоко, терпкое и свежее. Орехи и масло, теплые и земные, как Сэм. Еле уловимый изысканный запах белого шоколада. И — боже правый! — кофе, насыщенный, бархатистый и чувственный. Я охнула от удовольствия, но это было еще не все. От полок с печеньем уютно пахнуло мукой и ванилью, и леденцы оглушили буйством фруктовых запахов, слишком насыщенных, чтобы быть настоящими. Солоновато пахло крендельками, терпко — лимоном, тревожно — анисом. Я очутилась в водовороте запахов, названий которых даже не знала. Я застонала.
В награду Сэм легонько-легонько поцеловал меня в ухо, прежде чем прошептать:
— Правда здорово?
Я открыла глаза; по сравнению с тем, что я только что испытала, краски казались тусклыми. Ничего, кроме банальностей, в голову мне не приходило, и потому я просто кивнула. Он поцеловал меня еще раз, в щеку, и взглянул мне в глаза; его собственные глаза сияли от радости. Я поняла, что он никого и никогда не приводил в это место. Только меня.
— Это волшебство, — произнесла я наконец так тихо, что испугалась: он не услышит. Но он, разумеется, услышал. Он слышал все, что слышала я.
Не знаю, готова ли я была признать, насколько я ненормальна.
Сэм отпустил меня, оставив себе только руку, и потянул за собой в глубь магазина.
— Идем. Сейчас будет задание посложнее. Выбери себе что-нибудь. Чего тебе хочется? Выбирай. Что угодно. Я тебе куплю.
«Мне хочется тебя». Ощущая прикосновение его пальцев к моим, глядя, как он движется рядом со мной, наполовину человек, наполовину волк, вспоминая его запах, я до боли хотела его поцеловать.
Сэм сжал мою руку, как будто прочитал мои мысли, и подвел к прилавку со сладостями. Я оглядела аккуратные ряды шоколадных плиток, птифуров, крендельков в сахарной глазури и трюфелей.