Дружба

Павлова Евдокия Ефимовна

— Так-так, — неопределенно повторяет Андрей Иванович. — Толоконникова, иди-ка на помощь.

Катя подходит.

— Это вот будет дельта, — указывает она на широкую развилину Нила, обведенную такой черной чертой, что всем, кроме Коли, она, должно быть, сама собой бросалась в глаза.

Коля сконфужен.

— Завоеватели укрепились тут, — рассказывает далее Катя, — и при них народу Египта было так же плохо, как и при фараонах.

Помолчав немножко, она добавляет:

— А то еще, может, и хуже.

— Допустимо, — обмакнув перо в чернильницу

и держа его против Катиной фамилии в классном журнале, подтверждает Андрей Иванович. — Так что же ты? — обращается он к Коле. — А ты не пробовал сам делать карты?

— Нет, — говорит Коля. — А разве можно?

— Конечно. Ты попробуй. Сам сделаешь — лучше запомнишь.

И тут на доске, разделив ее на равные клеточки, он не только Коле, но и всем стал показывать, как нужно делать карту.

Придя домой, Коля до позднего вечера занимался этой работой. Он так старался, что мать, наконец, сказала:

— А не пора ли спать, Коля?

— Нет, мам, еще немножечко, — попросил он. — Погляди, у меня уже вышло Черное море.

Когда он довел свою работу до острова Кипр, глаза его стали закрываться и поневоле пришлось итти спать.

Через два дня был опять урок истории. Коля разложил на парте свою новую карту.

— А ты тоже сделала? — спросил он Катю.

— Сделала.

— Покажи.

Но Катина карта оказалась лучше. Коля этому был очень не рад. Он вдруг увидел, что его Черное море напоминает скорее старую калошу, а остров Кипр похож на какую-то уродливую хвостатую рыбу. «Эта Катька, учится определенно лучше меня», — с неприязнью подумал он.

А Катя сказала:

— Хочешь, давай вместе переделаем карту.

Коле бы только согласиться, но в нем поднялись и зависть и обида, что вот у него все выходит хуже, чем у этой девчонки. Он нахмурился, и привычное веселое выражение исчезло с его лица. Сам еще не зная, что будет дальше, он вдруг схватил чернильницу и… махнул ею. Страшное фиолетовое пятно залепило на Катиной карте весь Египет и быстро, быстро стало расползаться дальше.

Катя ахнула и, уткнувшись лицом в парту, тихонько заплакала. Ее тоненькие загнувшиеся серпами косички тоже тихонько подрагивали.

Коле сделалось стыдно, но, скрывая это, он сказал:

— Знаю: теперь жаловаться будешь, плакса!

Она подняла на него наполненные слезами глаза.

— Ты злой мальчишка. Не буду я на тебя жаловаться. Ты дрянь!

Коля молчал. Что он мог еще? Конечно, он сделал плохо. Это он понимал.

Все уроки шли невесело.

Даже Митя Жуков, с которым они всегда были заодно, сказал:

— Зачем ты это? Завидно? Эх, ты-ы.

В этом «эх, ты-ы» было осуждение, а веснушки на Митином носу даже как будто вспыхнули от гнева. «Теперь он, пожалуй, раздружится со мной, — подумалось Коле, — а Катька, того и

гляди, наябедничает». Ему стало совсем неважно.

Но Катя не пожаловалась. Это увеличило его уважение к ней.

Когда кончились уроки и все пошли домой, он догнал Катю и торопливо заговорил:

— Я согласен. Ну, ты говорила, чтобы карту переделывать вместе. Я согласен.

— Чью? — спросила она. — Твою или мою?

— Обе. И твою, и мою.

Она подумала, а потом сказала:

— Ладно. Тогда приходи ко мне.

Коля был озадачен. Недоставало только того, чтобы он пошел к этой девчонке! Но, сознавая себя виноватым, он ответил:

— Хорошо, приду.

Идти ему, однако, не хотелось. Может быть, соврать, что, мол, некогда было или еще что-нибудь? Но врать Коля не любил. «Нет, уж надо идти», — решил он, вздыхая.

Когда стало смеркаться, он был уже у Кати.

Встретил его Катин отец. Он был весь бритый. Только брови оставались нетронутыми и до того они были черны, что даже не верилось, что Катя, такая беленькая, — его дочь. Но нужно было только всмотреться в его глаза, небольшие, приветливые, темнокарие, чтобы понять это. У Кати были точно такие же, и они так хорошо освещали ее лицо, что даже как-то забывалось, что нос у ней был широковат и немножко разляпист.

— Здравствуй, Коля, — сказал Катин отец, — а ты, оказывается, большой забияка.

«Отцу наговорила, не выдержала», — обиделся Коля.

Он стоял на маленьком круглом коврике у двери, смотрел на облупленные носки своих ботинок и думал о том: а уж не убежать ли? Не уйти ли, чем выслушивать тут всякие наставления?

— Ну, ничего, — заговорил между тем Катин отец. — После разберемся, проходи!

Коля был усажен в глубокое кресло, спинка которого приходилась как раз на уровне его хохолка. Сидеть было неудобно, потому что неловко было повертываться в разные стороны. А без этого как же? Ведь надо было рассмотреть все, что находилось в комнате: фотографии, картину в масляных красках, изображающую густой тенистый лес, и особенно один предмет — великолепную модель корабля, от которой Коля долго не мог отвести восхищенного взгляда. На корабле было все: и строгие мачты, уходящие ввысь, и крохотная, но точь-в-точь как настоящая, капитанская рубка, и, как показалось Коле, грозно наведенные на врага черные пушки.

— Что, любопытно? — спросил Катин отец. — Хороша штука?

— Хороша, — ответил Коля. — А это кто сделал?

— А это я сделал, когда был вот маленько побольше тебя. Хочешь, и тебя научу?

Коля, конечно, хотел. Еще бы!

— А вы кто же, моряк? — спросил он.

— Я? Я, видишь ли, корабельный мастер. А зовут меня Григорий Евсеевич. Понял?

Он подвинулся ближе к Коле и положил на стол свою руку, сильную, как у борца.