Друзья
Шрифт:
Очень точно, придав этому особое значение, разъяснил, как следует принимать: одно за пятнадцать минут до еды, другое спустя пятнадцать минут после еды. До и после. В обоих случаях интервал пятнадцать минут.
– Вот вы увидите, как они это делают,- говорил он о голландском лекарстве.- На сладком сиропе. Не надо думать даже о дозировке: в упаковку вложена пластмассовая ложечка. Наливаете и…- Тут профессор высунул розовый, свежий язык, проглотил воображаемое лекарство и сладко облизал губы.- Ребенок пьет и пить хочет.
В передней Андрей держал ему шубу с целой,
– Спасибо, профессор… Значит, это вы разрешаете?.. А это не рекомендуете?..
Подержал и закрыл за ним дверцу лифта.
– Разрешите, профессор, если что возникнет, звонить?..
– Ты не забыл отдать ему деньги? – первым делом спросила Аня.
Оставшись в передней вдвоем, они взглянули друг на друга. У Ани сейчас были глаза верующей. И оба они испытали тот прилив надежды, который на непродолжительное время вносит с собой новый врач.
Андрей тут же помчался по аптекам. После долгих поисков выяснилось, что одно из прописанных лекарств должны получить в первом квартале, а про второе никто и не слышал еще.
Совершенно неожиданно на Аню это произвело меньшее впечатление, чем он ожидал.
Воинственно блестя глазами, она открыла дверь.
– А, это ты…
– Что случилось?
– Ничего…
Оказывается, в его отсутствие, только Машенька заснула – дзы-ынь: соседка.
Молодящаяся, бездетная, она впорхнула показать платье, которое сшила к Новому году. А тут ребенок болен. «Ах, у вас всё болеют!..»
– Ты бы видел, с каким выражением она это сказала! Мне обидней всего, что я ничего не нашлась ответить. Ты понимаешь меня? Я растерялась, как будто я еще виновата перед ней.
– Да перестань, о чем ты…
– Нет, каким надо быть бессердечным существом, чтобы матери сказать: «А у вас всё болеют…» За целую зиму ребенок заболел впервые. Я хочу, чтобы она еще раз пришла.
Андрей рассмеялся:
– Не придет.
– Нет, я хочу…
К тому времени, когда вновь позвонили, Аня приготовила все, что она скажет. Но в дверях стояла Лидия Васильевна Немировская.
– Ну как же можно не сказать, не позвонить?
– Лидия Васильевна!
– Он ведь как ребенок, Александр Леонидович. Я его спрашиваю сегодня: «Что это Медведевых не слышно?» – «Ах да, мне говорили, там кто-то заболел…» Я прямо из поликлиники, только закончила прием. Дайте мне руки помыть. Он в этом отношении совершенное дитя.
Раскрасневшаяся на ветру, с растаявшим снегом на седых волосах и на усиках, она вошла и ласково улыбнулась ребенку. Ей рассказали о визите профессора. Она слушала, опустив глаза.
– Он знающий человек,- говорила она сдержанно, с присущим ей тактом.- Если хотите, я попытаюсь достать это лекарство. Но самое последнее это всегда и самое непроверенное. Стоит ли? И потом грипп… Он ведь к нам оттуда приходит. Так что, если бы они могли лечить…
Слушая Машеньку, она по-матерински погладила ее исхудалую спину. И Аня не удержалась, расплакалась вдруг, стыдясь самой себя. Впервые за эти бессонные ночи.
– Ну что вы, Анна Ильинична, милая!
– Измучилась… И потом
– Не вырастают они без болезней. Сейчас болеют, потом начнут замуж выходить… расходиться. Я вот вспоминаю теперь как золотое время…
На двенадцатый день нового года Андрей стоял с дочкой у лифта, держа в своей руке ее руку в варежке. Одетая в валенки, шапку, шубку, Машенька смеялась-заливалась, вспоминая, как профессор высунул розовый язык и облизнулся.
Смеялась дочка: смешно. Смеялся отец: выздоровела дочка.
ГЛАВА XIV
В первое же воскресенье Аня выгнала своих мужчин за город на лыжах. Она хотела, чтобы Митя подышал воздухом. Андрей хотел поглядеть ту поляну у леса: кто знает, может, все-таки придется ему строить там.
В ночь с субботы потеплело, подул южный ветер. Влажное дыхание его осело на деревьях, на проводах, провисших под тяжестью, и утром зимнее солнце осветило сказочный мир.
В снежном величии стоял лес, весь опушенный. Как в глубину облака, въехали в него. Тихо. Глухо. Белый мягкий свет, белое мелькание перед глазами. Подныривая под снежной лапой, Митя лыжной палкой ткнул в нее и выскочил из обвала весь в снегу.
– Стой, обтряхну! – крикнул отец.
Но Митя убегал от него на лыжах, мелькал среди белых деревьев. Андрей закурил сигарету. Качалась взлетевшая вверх ветка сосны, сыпалась, искрилась в воздухе наморозь. Он догнал сына, вместе вышли на просеку.
Мимо них прошел лыжник. Шумно дыша, он работал руками и ногами, как машина рычагами. Остроконечная вязаная шапка, мохнатый широкий свитер, тонкие в натянутых шерстяных чулках ноги. И по всей просеке – и впереди и позади них – шли лыжники, все в одну сторону. Блестело солнце, слепил снег, лежали тени поперек лыжни. Высоким было небо. Впереди, замыкая просеку, оно стояло стеной.
Яркими точками возникали там лыжники на гребне и исчезали, как будто сваливались за горизонт.
Попав в накатанную лыжню, как в общую струю ветра, Митя наддал шагу, радостно блеснули глазенки из-за плеча. Лежавшие поперек лыжни тени вскакивали ему на спину и падали.
Как по-иному видишь мир, когда есть дети. Даже прошлое начинаешь видеть через них. И жутко станет задним числом – за них, хотя тогда и на свете их не было.
Недавно смотрели телевизор всей семьей, какую-то комедию. Машенька взобралась к нему на колени. Она не знает, какой нечаянной радостью способна одарить отца, когда вот так сама взберется на колени, пригреется… И ни с того ни с сего посреди комедии ему вдруг вспомнилось, как в сорок втором году на болоте немецкая разведка напоролась на них. «Ты чего?» – удивилась дочка. Оказывается, он прижал ее к себе и дышит в макушку. Через их жизни он и своей заново узнавал цепу. Ведь это их могло не быть, их шли убить: Митю, Машеньку. И кому какое дело, что они сказали бы, придя в мир? Может, им что-то суждено сказать? Или нарочно, чтоб не смогли? Да нет, счет ведь не на единицы шел. Вслепую, на миллионы.