Друзья
Шрифт:
И как просто было! Вот эта простота все больше вспоминалась на отдалении. В Венгрии такой же солнечный день стоял, полузимний-полувесенний уже. Их наблюдательный пункт был в разбомбленном кирпичном доме. И до того надоело в каменном холоде сидеть, что они с капитаном Щеголевым вылезли в траншею, стали за выступом стены, с непривычки: жмурятся на солнце. А на той стороне, тоже в развалинах, немцы пушчонку выкатывают. Простым глазом видно, как там за щитом копошатся, как разворачивают ствол. Они стоят смотрят. А те выкатывают. И солнце весеннее, снег подтаивает, в глаза блестит… Как
Прошлой осенью в День артиллерии, 19 ноября, зашли они с Борисом в ресторан. На эстраде четверо парней в малиновых пиджаках с галуном, с электрогитарами на животах. От каждого электрический шнур по полу. Парни по очереди подсовываются мордашками к микрофону. Мяукнет по-английски и затрясется с электрогитарой на животе, словно его током пронзило.
Как водится, места все были заняты. Только в глубине, у колонны, один за столиком сидел человек в компании с бутылкой вина и свиной отбивной на тарелке.
Показалось на миг – иностранец. Даже по тому, как он отпивал вино: не пил – дегустировал. Но вообще-то теперь так, с маху не определишь. Может, из Москвы командировочный или из Ленинграда. Иностранного – только костюм на нем: светло-серый, в голубую клетку продержку. Но кто теперь заграничные костюмы не носит? «Разрешите?»
– «Пожалуйста». Выговор старательно чистый. Очищенный. Из голубых глаз понимающая улыбочка: сядут или не сядут?
Сели. Взяли карту.
Выяснилось, что и предположить можно было: воевал в России, находился в плену.
Тут он достал из внутреннего кармана лоснящийся кожаный бумажник, двумя пальцами вынул из него твердую визитную карточку. На матовой, имитирующей переплетенную ткань стороне сочное черное тиснение. Коммерц-директор.
За неимением визитных карточек представились так: скульптор, архитектор. «О-о!..»
Снова не без удовольствия вынут был кожаный бумажник и оттуда – теперь уже с улыбкой – белыми мягкими пальцами достал глянцевую и тоже твердую фотографию.
Сначала сам в нее глянул, потом им передал: «Meine Familie».
Химически-красные маки, химически-зеленая трава, а перед двухэтажным островерхим, под черепицей домом – четверо. Которая из них мать, которые дочери, разобрать трудно: все в белых шортах, все юные, все улыбаются в объектив. Вот сына сразу отличишь: рыжими кольцами волосы до плеч.
И еще машина сфотографирована на переднем плане рядом с домом: голубая на зеленой траве, свежевымытая, блестит чистыми фарами. Моя семья, мой дом, моя машина. Тоже визитная карточка.
Коммерц-директор постучал ногтем по глянцу фотографии, по длинным волосам сына:
«У вас тоже… как называется?.. diese проблем?» – «Есть и у нас».
Вот такая общность проблем. Мирных? Мировых?
Интересно, жив немец, которого Андрей отпустил во время Ясско-Кишиневской операции? В тот день его контузило. Даже не контузило, а отбросило взрывом и ударило несильно обо что-то. «Прислонило к стенке», как он после говорил. Слабый, вялый – его качало, он
Уже был прорван фронт, уже наши танки на флангах далеко ушли вперед. Множество немцев из разбитых частей бродило у нас в тылу. Их даже не вылавливали: некогда было, да и не сорок первый год. Шел август сорок четвертого.
Проснулся Андрей как от толчка. Всходила ракета. В ее смещающемся свете над окопом наклонился человек. Он увидел над собой – на всю жизнь запомнилось – длинный, желобом, козырек немецкой фуражки, светящиеся повисшие капли дождя, лицо в тени. Долгий миг смотрели они в глаза друг другу. Немец отпрянул, побежал.
Ракета подымалась в дожде. По мокрой земле, оскользаясь, расплескивая сапогами блестящие лужи, бежал от смерти солдат чужой страны. Он был ясно виден весь: спина горбом, хлястик шинели на позвоночнике.
Шел четвертый год войны. Сколько за эти годы сложнейших вопросов, на которые мудрецы ответа не нашли, решалось нажатием пальца на спусковой крючок. И уже привычно сделалось, просто.
Посадив на мушку, отчего немец уменьшился сразу, Андрей вел за ним ствол автомата, четко видел пригнутую его спину, которую сейчас догонит пуля, а сам плавно нажимал спуск. Но вдруг отчего-то снял палец… Если жив тот немец, возможно, и у него сейчас свой дом, «meine Familie», визитные карточки.
Коммерц-директор уже ел мороженое из высокой металлической вазочки, когда им принесли закуску, бутылку «столичной». Он поднял свою рюмку на уровень глаз, они тоже налили. Выпили. А мертвые лежат в земле.
Ребята в малиновых пиджаках на эстраде забили разом во все, что звенело и громыхало, затряслись в исступлении, испустили в микрофон последний вопль. И выстроились с блещущими гитарами на животах, согласно качнули головами. Волосы накрыли лица и откинулись.
Интересно, не на их ли фронте был сосед по столу? Нет, оказывается, на другом участке. Севернее. Все же как-то приятней. Он указал на себя пальцем; «Infanterie!
Пехота!» И Борька толстым пальцем ткнул себя в грудь: «Летчик. Самолеты, Flugzeug». И Андрей представился: «Артиллерия». Был он и пехотинцем, ротой командовал, он с середины войны стал артиллеристом. Так и считал себя: артиллерист. «Ну а сын ваш, их генерация, что они знают о войне? Как относятся?»
Бывший пехотинец, ныне коммерц-директор из Дюссельдорфа, улыбнулся просвещенно.
Сделал жест рукой, что-то легкое отпуская от себя по ветру. И оно отлетело: «Безумие.
Их генерация will nicht… как это?..» Он искал слово. Нашел: Гитлер был безумный. Безумный… Безумие… Но скольких оно охватило! Что же люди – трава под ветром? Подуло – и они вытянулись травинка к травинке, волна за волной…
Экономические причины понятны. Политические причины – это тоже все можно понять.
Но вот сыну, ребенку, который еще прост умом, как объяснить? Как объяснить, что где-то по костям людей взобралась одна сволочь наверх и миллионы идут убивать таких же, как они, которых и в глаза не видели ни разу. А теперь еще проще, даже в глаза не надо глядеть, смущать свою совесть. Кнопку только нажать…