Дрянь
Шрифт:
И вдруг в это зеркало, как в невод, занесло что-то яркое, сверкающее огнями. На соседнем перроне стояла электричка. Наверное, последняя — народу полным-полно. Картинки чужой жизни, как размытое воспоминание, поплыли перед Мукасеем, отражаясь в зеркале сквозь мокрое окно.
Толстая тетка тянет короткие руки, пристраивая сумки на багажную полку. Размалеванная девчонка с черными браслетами высунулась в окно, подставив лицо дождю. Компания длинноволосых с гитарой. Усталые грибники. Бесстыдно обнявшаяся парочка. Милиционер с оловянными глазами...
Поезд набирал скорость, картинки
Мукасей выволок на московский перрон свои огромные новенькие чемоданы и остановился, вглядываясь в лица встречающих. Он растерянно вертел головой по сторонам, поднимался на цыпочки, стараясь через головы толпы увидеть своих. Взгляд его мельком скользнул по насупленному лицу высокого крупного мужчины с фигурой бывшего спортсмена. Мужчина не суетился, никого не высматривал в толпе, а просто стоял в сторонке, глядя исподлобья на дверь спального вагона.
Так никого и не высмотрев, Мукасей погрузил чемоданы носильщику на тележку, пошел следом, все еще вглядываясь в людской поток. И наконец увидел, как сквозь толпу, смешно подпрыгивая, опираясь на палку, быстро ковыляет знакомая фигура. Мукасей остановился, дал ему проковылять мимо пару шагов и в спину скомандовал:
— Стой, раз-два. — А когда Глазков круто затормозил, иронически поинтересовался: — Дяденька, вы кого ищете?
— Мукасей! — крикнул Глазков и полез обниматься.
— Тихо, тихо, — отбивался Мукасей, — не зашиби палкой. Чемоданы уедут. — И, подхватив Глазкова под руку, пошел за носильщиком, по дороге спрашивая: — Алька-то где?
Глазков растерянно пожал плечами:
— Черт ее знает. Вчера вечером созванивались с ней, договорились тут, у вагона...
Возле красного «москвича»-пикапа остановились. Мукасей расплатился с носильщиком и хотел засунуть чемоданы через заднюю дверцу, но Глазков сказал:
— Погодь. Давай на сиденье, а то там у меня сзади всякие железки. Еще порвешь или испачкаешь, — кивнул он на чемоданы.
Когда тронулись, железки немедленно дали о себе знать: громыхали и подпрыгивали на каждой асфальтовой колдобине:
— Мы теперь хто? — объяснял Глазков, лавируя в потоке машин. — Мы теперь ки-пи-ра-тив. Даже название есть. Красивое! «Голем». Сам придумал, ей-богу. Не все понимают, но кто понимает, сразу откликается. Охраняем, значит, чужие сокровища. Слесарим, если по-простому.
Глазков на светофоре повернул направо, и Мукасей спросил удивленно:
— Ты куда?
— Заскочим на секунду ко мне, а? — виновато попросил тот. — Кинем назад одну штуку, чтоб мне не возвращаться? А то клиент икру мечет...
Заехали во двор старого пятиэтажного, довоенной постройки дома.
— Сплошные
За одну паршивую ногу — столько почета. Даже телефон без очереди...
Он зажег свет, и Мукасей увидел большое помещение, где слева стояли стеллажи, заваленные всяким железным хламом, а справа верстаки с инструментами.
— Замки врезаем, дверные коробки укрепляем, дверь стальную можем сварить, жалюзи сделать, решетки на окна, — бормотал Глазков, выволакивая из-под стеллажа какую-то готовую конструкцию. — Вот образцы, гляди. — Он показал, как на одном окне защелкиваются стальные ставни, потом как на другом опускаются решетки. — А дверь? Ты посмотри на эту дверь! Да ее никаким автогеном не возьмешь! Пятьсот рублей — все удовольствие!
— Да мне пока не надо! — хмыкнул Мукасей.
— Тебе не надо, а кое-кому надо. Бери за другой конец, потащили...
Когда загружали решетки в машину, Глазков объяснял:
— Напарник, значит, у меня — золотые руки. Но любит это дело. Как, говорит, ни крутись, как ни бейся, а к вечеру, хошь не хошь, а напейся. Сейчас третий день в штопоре, я один и курдохаюсь.
Сев за руль, он неожиданно предложил:
— А то иди к нам в компанию. Уж если я приноровился... Ты-то при руках, при ногах!
— Ага, — легко кивнул Мукасей, — только сшитый из двух половинок.
Разогнав стаю голубей, остановились у подъезда блочной двенадцатиэтажки. Мукасей выволок наружу свои чемоданы.
— Дотащишь сам? — спросил Глазков виновато. — Клиент — зверь! Я ему еще вчера обещал. — Но, отъезжая, успел крикнуть в спину Мукасею, который уже входил в подъезд: — Насчет сокровищ подумай!
Поставив чемоданы, Мукасей нажал кнопку звонка. Он заранее улыбался, готовясь к встрече. Но с той стороны не торопились открывать дверь. Он нажал еще раз. Еще. Еще. Звон стоял на весь подъезд — Мукасей держал палец на кнопке не отрывая. И вдруг щелкнуло у него за спиной. Он опустил руку и обернулся. В дверях квартиры напротив стояла соседка — рыхлая приземистая женщина с большими, навыкате, глазами. Из-под ног у нее рвался на площадку лохматый черный пудель.
— Здрасьте, Евгения Пална, — пробормотал Мукасей.
Но соседка, ничего не отвечая на приветствие, молча втащила пуделя за шкирку обратно в квартиру. Мукасей растерялся от такой встречи, обернулся и увидел Алису.
Сестра стояла, прислонившись к косяку, в распахнутой настежь двери. В первый момент Мукасею показалось, что Алиса стоит опустив глаза. Он испугался: что-то случилось! Но тотчас же понял свою ошибку: Алиса не смотрела вниз, она вообще никуда не смотрела, глаза ее были закрыты. Осторожно, словно боясь спугнуть, Мукасей подошел ближе, взял ее за плечи. Одутловатое лицо, мешки под глазами, набрякшие веки, пунцовые губы.