Ду Фу
Шрифт:
В них должна быть не только словесная, но и звуковая упорядоченность. В китайском языке каждый иероглиф произносится своим тоном - ровным, падающим или восходящим, и поэту надлежит так подобрать слова, чтобы стихотворение получило законченный музыкальный рисунок. Говоря языком Шэнь Юэ, известного теоретика эпохи Северных и Южных династий, «в стихотворной строке музыкальный рисунок должен постоянно варьироваться, а в пределах двустишия - тяжелое сочетаться с легким, а не с подобным себе». Тяжелое - с легким: о чем это? Безусловно, о сочетании тонов - падающего с восходящим, ровного с падающим. Знатокам стиха вроде Шэнь Юэ резало слух малейшее неблагозвучие, и если поэзия издавна считалась родственной живописи, то последователи Шэнь Юэ словно бы приравняли ее и к музыке. В музыкальном двухголосии движение верхнего голоса не должно совпадать с движением нижнего (иначе получится унисон), вот и рекомендации Шэнь Юэ заключаются в том, чтобы тон иероглифа в верхней строке не совпадал с тоном иероглифа, занимающего то же место строкой ниже.
Итак, рифма, параллелизм, тональный рисунок... что же еще? Кажется, и так достаточно правил, чтобы начинающий стихотворец ощутил благоговейный страх перед строгой наукой стихосложения, но нельзя не упомянуть и еще об одном. Этим правилом владеет лишь тот, кто с детства читает классические книги, помнит наизусть строки древних поэтов и умеет разговаривать с читателем на языке намеков и иносказаний. «Намеки на древность» - таково название упомянутого приема - помогают читателю проникнуть в смысл стихотворения, который находится как бы «в стороне от сказанных слов». Недосказанность - одно из сильнейших выразительных средств китайской лирики. Поэт как бы «забывает слова» там, где воображение читателя само начинает работать, и за гранью написанного текста раскрывается глубинный подтекст. В то же время нельзя перегружать стихи «намеками», иначе они превратятся в головоломку. Одного-двух «намеков» вполне достаточно, чтобы в стихотворении возник второй план, как это происходит, к примеру, у Юй Синя, поэта периода Северных и Южных династий, одного из учителей Ду Фу:
...Стенания цитрызаполнили маленький дом,Старинные книгилежат в изголовье моем.Ту притчу о бабочкемне доводилось слыхать,Но я не Чжуанцзы,и бабочкой мне не бывать...В трактате древнекитайского философа Чжуанцзы рассказывается, как однажды ему приснилось, будто он бабочка, весело порхающая над лугом. И вот, проснувшись, философ долго не мог понять: снилось ли ему, Чжуанцзы, что он бабочка, или бабочке снится сейчас, что она - Чжуанцзы. Читатель стихов Юй Синя, конечно же, знал эту притчу, и ему было достаточно намека, чтобы воскресить ее в памяти.
...Так рождаются стихи: из-за горы книг едва виднеется голова поэта, который то приляжет на циновку, подперев кулаком щеку, то встанет и пройдется по комнате, то снова сядет за книгу. Поэтическое ремесло дается с трудом - недаром сами древние мучились над своими творениями, тратя на их создание десятки лет и «стирая до лысины» кисти. Что помогало им найти вдохновение? Душистый аромат благовоний, старинные предметы, как бы хранящие «дух древности», и вся обстановка кабинета ученого - все это «внешние» стимулы творчества. Гораздо важнее - «внутренние» («внешнее» и «внутреннее» всегда противопоставлялось философами). Истинная поэзия вырывалась из глубины души, и «внезапное озарение» приносило то, что не давали долгие и мучительные поиски: древние стихотворцы мгновенно сочиняли строки, которые на века оставались в поэзии. Именно - на века. Не зря же мудрецы и философы верили, что поэзия преодолевает смерть и, воплощенная в стихах, душа человека навеки остается в мире.
«НА ЗАКАТЕ ДНЕЙ» ВСПОМИНАЯ ДЕТСКИЕ ГОДЫ
Каждый, кто изучает древний и средневековый Китай, должен постоянно обращаться к династийным историям. Это название возникло потому, что императоры новых династий, взойдя на престол, обычно отдавали распоряжение о составлении истории предшествующей династии: так сложился огромный свод, охватывающий почти всю историю Китая. В династийных историях содержатся сведения об экономике, политике, военном деле, науке и искусствах; в них же включены и биографии известных политических деятелей, полководцев, поэтов и художников. Биография Ду Фу тоже включена в династийные анналы, но что удивительно: никто из средневековых историков и хроникеров не рассказал о самом раннем периоде жизни поэта, не постарался запечатлеть облик самолюбивого подростка, охваченного жаждой сочинять стихи и писать «большие иероглифы». Почему так случилось? Чтобы ответить на этот вопрос, задумаемся, каким же было традиционное для Китая, основанное на конфуцианских взглядах, отношение к детству.
Герой одного из рассказов Лу Синя, замечательного китайского писателя наших дней, вспоминает о том, как он отнимал у младшего брата бумажного змея, по его мнению, отвлекавшего ребенка от серьезных занятий, сердился, кричал, доводил его до слез и только позднее, прочитав книгу по педагогике, понял свою ошибку. Игрушки необходимы ребенку, как воздух, как сама жизнь, потому что в играх и заключается детство. Эта простая мысль стала для героя рассказа настоящим открытием. Воспитанный в традиционном китайском духе, он не привык воспринимать детство как самостоятельный, имеющий
Иначе смотрели на детство последователи других философских школ Древнего Китая (например, даосизма). В отличие от конфуцианцев они, например, идеализировали состояние детской безыскусности, доказывая, что лишь ребенок обладает той природной естественностью, которая недостижима ни в каком ином возрасте. И если никто из конфуцианских историков не рассказал нам о детстве Ду Фу, то сам поэт довольно часто обращался к детским воспоминаниям. Его стихи о детстве служат надежным источником для биографа. В китаеведческой науке давно замечено, что даже авторы династийных биографий использовали стихи как биографический источник, доверяя их точности и не опасаясь поэтического вымысла (в средневековом Китае иначе смотрели на вымысел, воображение, фантазию, чем смотрим сейчас мы, и стихи по документальной точности описаний не отличались от исторической прозы). Вот и современный биограф вправе воспользоваться стихами Ду Фу, написанными в поздний период жизни, но как бы возвращающими поэта к ее истокам. Память Ду Фу сохранила то немногое, что позволяет представить его детство. Он не успел запомнить мать, поэтому в стихах о матери нет ни строчки. Зато Ду Фу вспоминает тетушку, вспоминает седоголовых лоянских друзей, угощавших его вином, вспоминает танцовщиц и певцов, которых довелось увидеть и услышать. В ноябре 787 года поэта приглашают на выступление танцовщицы по имени Ли Двенадцатая, ученицы той самой знаменитой Гунсунь, чей танец с мечом так поразил его в детстве. Эта неожиданная встреча вызывает волнение в стареющем поэте. Глядя, как танцует Ли, Ду Фу словно бы узнает в ней Гунсунь, и воображение переносит его на полвека назад.
Когда-то, в далекую пору,красавица дева жила,Воинственным танцам которойвнимал с восхищеньем народ.Восторженных зрителей толпысо страхом следили за ней:Казалось подчас, что на землюнебесный обрушился сводКазалось, волшебный охотникдевятое солнце сразил,Дракон повелителей Небав крылатой упряжке вознес.Едва она выйдет на сцену -и словно бы гром прогремит!Застынет она - и как будтоударит внезапный мороз!Тогда же, в старости, Ду Фу повстречался с певцом Ли Гуйнянем и посвятил ему стихотворение:
В знакомом мне доме.я пение ваше слыхал,У старого другая с вами встречался не раз.Здесь, к югу от Цзяна,прекрасные есть уголки.Цветы опадают -я снова приветствую вас.В стихотворении «Сто печалей», написанном в 761 году, Ду Фу описывает детство как лучшее время жизни, и это легко понять, ведь с конфуцианской точки зрения поэт не достиг того, что в его возрасте положено достигнуть «благородному мужу»: у него нет ни должности, ни положения, ни постоянного угла, и он вынужден скитаться в поисках случайных заработков. К тому же он вечно болеет и чувствует себя стариком. Поэтому в стихах и возникает ностальгия о прошлом. В даосском трактате «Чжуанцзы», созданном в IV-III веках до и. э., часто встречаются образы резвящихся на воле лошадей, вот и Ду Фу, следуя даосской трактовке, сравнивает себя с беспечным бурым теленком и горько сетует на болезни, нищету и неустроенность поздних лет: