Дуэль
Шрифт:
— Вот тебе! Ишь, лярва, хочешь «висячки» за мой счет раскрутить? Повесить на меня? Заморишься в параше! Я — не фрайер!
— Успокойтесь, Бурьян! На моем счету «висячек» нет. И я не собиралась колоть вас. Спросила затем, чтобы знать, насколько вы погрязли в фарте? Как мне писать обвиниловку? Что просить для вас в суде, чтобы не перегнуть, не отнять молодость и возможность наладить жизнь, какую еще не успел увидеть. Наказание не должно быть тяжелее совершенного преступления. Потому и задан вопрос, без второго смысла.
—
Кравцова не стала больше убеждать. Пожалела время. Ей предстояло провести еще два допроса.
Ирина ничего не заметила. Не увидела напряженности, усиленного конвоя, охраны кабинета.
Она добилась ценой немалых усилий доверия арестованных.
— Вы можете ничего не говорить. Отказаться от показаний. Но следствие идет вне зависимости от вашего настроения и нежелания. Я от вашей прихоти независима. Следствие по делу будет закончено вовремя. Л уж потом, на суде, сами станете сожалеть об упущенных сегодняшних возможностях рассказать все самому, — предупредила она Клячу.
И тот вскоре попросился на допрос.
Он тяжело подбирал каждое слово для ответа. Долго обдумывал каждый вопрос следователя. Отвечал скупо, сжато.
Кляча сразу сказал, что будет говорить только о себе. О других ему ботать — западло. Пусть всяк о себе сам вякает. И не только о Лешем, о Бурьяне с Фишкой словом не обмолвился. Будто и не знал их никогда.
Фишка все свои грехи взвалил на убитого Фомку. Дескать, он, падла, облажался кругом. И его — Фишку, с панталыку сбил. Бухого сфаловал на дело. А теперь ему, Фишке, в ходку ни за хрен собачий хилять. Да не куда-нибудь, а на дальняк, на самую что ни на есть — Колыму…
Он пытался узнать, что будет просить для него в суде Ирина, если станет поддерживать обвинение в процессе.
Кравцова будто не понимала…
А в это время около милиции появились фартовые. Близко не подходили. Но внимательно наблюдали за машиной, прибывшей из тюрьмы, вглядывались в окна, в надежде хоть мельком увидеть лица кентов.
Что задумали они? Ведь неспроста вот так открыто, средь бела дня, кружат неподалеку. Специально припугнуть или узнать что-то хотят?
Палов приказал оперативникам следить за фартовыми.
Но ни в этот день, ни на другой воры никак себя не проявили, хотя крутились около милиции, будто в нее банк перевели.
За нервы дергают, — предполагали оперативники.
Своих высматривают…
Внимание отвлекают. Небось на «воронок» налет
сделают, чтоб своих вызволить…
— Кишка тонка против шестерых конвоиров, — смеялись милиционеры.
Но фартовые будто местом для прогулок избрали милицию. Исчезали они сразу, как уезжал «воронок» с обвиняемыми. Но на следующий день всех троих снова привозили на допрос,
— Хоть ты их на перекур позови, — пошутил оперативник. И увидел лохматую, толстую бабу, вывернувшуюся из-за угла с криком, визгом.
Она ворвалась в милицию бурей. Платье на груди порвано. Подол снизу до пояса разодран. Под глазом синяк черней тучи.
— Спасите! Изнасиловали, деньги отняли! Чего сидите тут? У вас за углом бандюги людей паскудят!
— Кто?
— Где?
— Бегом, ребята! — встал Балов следом за оперативниками, выскочившими в дверь.
— Они вот здесь! — бежала баба в темный двор соседнего дома.
— Вот в этом подвале они! Туда меня заволокли. Пьют там! Хватайте их!
— Да тише! Вспугнешь всех! Чего орешь, поймаем твоих обидчиков, — заторопились оперативники в подвал.
«Ну, припекло фартовых, коль налетом промышлять начали. Видно, вовсе в прогаре сидят!» — подумал Балов.
— Не двигаться! Всем оставаться на своих местах! — услышал голос оперативника.
В подвале было пусто. Ни людей, ни бутылок. Пара испуганных крыс метнулись по углам от непривычного света фонаря.
— Черт знает что! Где эта изнасилованная? — оглянулся на оперативников Балов и выскочил из подвала.
Бабы около дома уже не было. Она словно приснилась.
Геннадий помчался в милицию. Оперативники, обгоняя его, вскочили в открытую настежь входную дверь, но поздно…
Ни Бурьяна, ни Клячи, ни Фишки… Оба конвоира из тюрьмы, вместе с водителем, наглухо закрыты в «воронке».
Окно в следственном кабинете разбито. Кравцова упала со стула и лежала на полу, не шевелясь. Убили? Или, может, еще жива?
Дежурный на выходе милиционер головой в стол воткнулся.
Балов растерялся. А оперативники, приведя в сознание Кравцову и дежурного, высмеивали Геннадия открыто:
— Кого-то изнасиловали, а по шее нам получать! Зато рыцари! Пожалели какую-то потаскуху!
— Зато всю «малину» разом накрыть хотели! Забыли, что фартовые не насилуют и сумки не отнимают. Это — дело шпаны.
— Да маскарад нам устроили! То дураку только не понять! И мы, как ишаки, туда же! Теперь весь город над нами смеяться будет.
— Этим не кончится. Всех под зад вышибут. И поделом. Чтоб своей головой соображали, думая, всякий ли приказ выполнять?..
Очнувшаяся Кравцова расстроилась, узнав о случившемся. Рассказала, что услышала звон стекла и одновременно нестерпимую боль в затылке. К окну она сидела спиной и не видела того, кто бросил в нее увесистый булыжник. Не слышала, как убегал Фишка — последний из допрашиваемых.
— Да, допрос затянулся. Но ведь через неделю дело должно было пойти в суд. Надо все проверить, сделать выводы, чтобы обвинение было объективным. Кто мог предположить такую дерзость? — говорила Кравцова.