Дуэль
Шрифт:
— Эй, мужик, валяй сюда, к нам! Не то тебе эта стерва живо век укоротит! Пошли ее подальше, курву облезлую!
— Дай ей в рыло и пинка под сраку! — послышалось отовсюду.
— Гони блядищу из тайги! — засвистело, заулюлюкало отовсюду.
Но не такова была банщица, чтобы ее брань смутила. Недаром в сожительницах столько лет жила, да и работала в городской бане, умела любую кодлу отбрить так, что свора мужиков завидовала набору матерщины, каким в совершенстве владела Клавдя.
Ну и здесь она себя в обиду не дала. Выпалила все, одним духом.
Насовсем ушел. Одну в тайге бросил. Дескать, в любовницы — годилась, а в жены — нет.
Вечером домой пошла. И все оглядывалась, не идет ли Ваня следом. До города дорога длинная, помириться бы успели. Но с кем?
Ванька давно уже был в городе. Он не шел, бежал из тайги. И от стыда, и дело торопило. Подвернулся случай избавиться от Клавди. Да и в милиции ждали. Не с пустыми руками… Понял, эту дорогу стерегут охинские ханыги. Глаз с нее не спускают…
Истопник музыкальной школы тоже в тайгу пошел, вместе с соседом, таким же старым кочегаром.
На двоих купили бутылку портвейна, взяли хлеба буханку, селедку, пару луковиц. И, прихватив по кошелке для отмазки от старух, едва роса просохла, вышли из города.
Одолев первый распадок, сели под кусток, где солнце последний пух с лысин не сожжет, и, расстелив газеты, собрались выпить.
Эти двое прожили по соседству всю жизнь. В одном доме. Они ни разу не ругались. Братья так дружны не бывают, как эти двое, ни куска, ни глотка друг без друга не сделали. Старухи их меж собой иногда грызлись по мелочам. Но они — женщины. Мужчины до того не опускались никогда.
Они жили открыто, не боясь, не прячась друг от друга. Да и что скрывать? И зарплаты, и даже пенсии у них были одинаковы. И достаток в семьях один. Ни посочувствовать, ни позавидовать нечему.
Даже жены их — родные сестры. Когда не ссорились — все вместе делали.
А старики, чуть случай, по глотку вина из одной бутылки пили.
— Эй, мухоморы, не угостите ли глотком? — вышла из тайги баба с пустым мешком на плече.
— Сами еще не почали, не разговелись. Только-то и случай выбрали, в тайге без баб, своих старух, выпить. Ан и тут не подвезло.
— У-у, жмоты старые! Средь зимы у вас холоду не выпросишь, все с собой норовите взять, скряги лысые! — осерчала баба. И, подойдя ближе, оглядела стариков с ног до головы. — В тайгу бухать пришли?
— А ты тут на что?
Я орехи собираю. Детворе своей. На зиму. Видите, уже полмешка шишек есть. Правда, не все поспели. Но ничего. Досушу на печке. Сгрызут.
— И сколько ж их у тебя? — спросил один из стариков.
— Кого?
— Детей!
— Много! Ой, много! Видите, какая я широкая. Потому и ребят прорва! — рассмеялась баба, поглядывая на бутылку.
— А живешь в каком районе?
— В Черемушках. Около горсада. Мне, как многодетной, там квартиру дали, — облизнула сухие губы, увидев, как старики, открыв портвейн, выпили по глотку.
За детей! — запрокинул
За внуков! — глотнул второй и, переглянувшись, передали полбутылки бабе.
Глотни и ты…
Та с жадностью выхватила бутылку, обтерла горло и иди им духом высадила портвейн до дна.
— За всех разом…
Старики даже остановить ее не успели. Крутым винтом выпила баба, не цедила. Так умели пить только на Шанхае. Без закуски и уговоров.
Старики враз поскучнели. Второй бутылки у них не было. А баба, потеплев, присела рядом. Оторвала себе хвост селедки, ломоть хлеба. И, не очистив рыбу, целиком жевать стала, смеясь:
— Вы, бздилогоны, в тайгу нынче не суйтесь. Не то вам головы домой не донести. Сорвут их лихие мужики. Как тараканам. Пожалела вас, потому что угостили. А зажали бы, не обмолвилась. Понятно?
— А за что нам головы отрывать?
— Чтоб по тайге не шлялись. Сидите дома, тихо. И не суйтесь никуда. Говорю дело. Загребайте кошелки, пока целы, и кыш по печкам! Чтоб духу вашего тут не воняло. Разве вот со склянкой. И то, пи шагом дальше, чем теперь.
— Это кто ж так приказал?
— Много будешь знать, до печки не доползешь. Сказано, слушай. Благодарить должен, что я ваши башки сберегла. Раздобрили меня. А теперь валяйте отсюда, да поживее.
— А грибы как же?
— Старухи нас теперь ругать станут.
— Хороши и без грибов. Пусть радуются, что живы воротитесь. И не торгуйтесь. Некогда уговаривать. Бегите отсюда, не оглядываясь! Живей! — насупила брови. И старики, поняв, что уговоры, просьбы не помогут, торопливо поднявшись, заспешили в город.
Там, оставив кошелки в доме, тут же вышли. И, оглядевшись, задворками — в милицию.
Все, что слышали, пережили, в целости принести надо, не растерять, не позабыть.
Их всех сегодня ждали. В разных кабинетах, разные оперативники, внимательно выслушав, дословно записали донесения своих осведомителей.
Каждый поставил личную подпись под информацией и, получив вознаграждение, заспешил домой, нырнув не через парадную дверь, куда входят все посетители, а через заднюю — дворовую, чтоб не столкнуться лицом к лицу со знакомыми иль родными, которые не без оснований и подозрения поинтересуются, что можно делать в милиции в выходной день?
Самыми цепными оказались для оперативников сведения Ивана. Тот больше других увидел, запомнил и заметил.
Он, единственный, узнал человека, какого обругала сожительница.
Когда-то он работал сантехником на нефтепромысле.
И звали его все меж собою Филином за то, что ночью этот мужик, без света, в полной тьме, мог читать газету, а днем и со столбом лоб в лоб умел поздороваться.
По молодости его за это в армию не взяли. Работал он всегда в третью смену. А потом спился. Связался со шпаной. Выгнал из дома нерожавшую жену. И покатился вниз, по скользкой. Но ум не пропил. Имел золотые умелые руки. Никогда не подводил тех, с кем делил кусок хлеба. И коли он в «малине», то далеко не на последнем месте в ней.