Дурак
Шрифт:
Ведьма воздела руку с кисетом.
— Цену мы назначим после, — сказала она. — Когда скажем, тогда скажем.
— Тогда нормально, — молвил я, выхватывая у нее кисет.
— Поклянись, — велела она.
— Клянусь, — сказал я.
— На крови.
— Но… — Проворно, как кошка, она царапнула меня по запястью зазубренным своим когтем. — Ай! — Выступила кровь.
— Пусть капнет в котел, тогда и поклянешься, — распорядилась карга.
Я сделал, как велели.
— Но раз уж я тут, нельзя ли мне заодно и обезьянку?
— Нет, — ответила Шалфея.
— Нет, —
— Нет, — сказала Розмари. — Обезьянки у нас кончились. А вот маскировку дружка твоего мы заклятьем подправим, а то уж больно она убогая.
— Ладно, валяйте, — сказал я. — А то нам уже пора.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Явление десятое
Все ваши грозные услады [74]
Небо грозило ненастной зарей, когда мы подошли к Олбанийскому замку. Мост был поднят.
— Кто идет? — крикнул часовой.
— Шут королевский Карман и его личный воин Кай. — Так ведьмы нарекли Кента, чтобы скрепить личину. На него навели чары: волосы и борода у него теперь были черны как смоль словно бы по своему естеству, а не от сажи, лицо избороздилось морщинами и осунулось, и лишь по глазам, карим и нежным, едва ль не коровьим, узнавался прежний Кент. Я посоветовал графу пониже натянуть шляпу — вдруг наткнемся на старых знакомых.
74
Реплика Розенкранца, «Гамлет», акт II, сц. 2.
— Где тебя черти носили? — спросил часовой. Он кому-то махнул, и мост со скрежетом пополз вниз. — Старый король чуть все окрестности не разнес в клочья, тебя искал. На госпожу нашу поклеп возвел: привязала, говорит, его к каменюке и в Северном море утопила. Так и сказал.
— Многовато хлопот. Должно быть, я сильно вырос в ее глазах. Вчера вечером-то она меня просто повесить собиралась.
— Вчера вечером? Пьянь ты овражная, да мы тебя уже месяц ищем.
Я поглядел на Кента, а тот на меня. Потом мы оба поглядели на часового.
— Месяц?
— Клятые ведьмы, — пробормотал Кент.
— Коли объявишься, мы должны тебя незамедлительно предъявить нашей госпоже, — сказал часовой.
— Окажи милость, любезный часовой, вашей госпоже только и радости, что меня при первом свете зари видеть.
Часовой почесал бороду. Похоже, он думал.
— Ладно сказал, дурак. Может, и впрямь вам сперва не помешает отзавтракать да помыться. А уж потом к госпоже.
Мост гулко ухнул на место. Я повел Кента в замок, и часовой вышел к нам у внутренних ворот.
— Прощенья просим, сударь, — сказал он, обращаясь к Кенту. —
— Ты тогда со стражи сменяешься, парень?
— Так точно, сударь. Не уверен, что хочу сам принести радостную весть о возвращении блудного дурака. Королевские рыцари две недели вокруг замка чернь подстрекали, а госпожа наша Черного Шута костерила, мол, все из-за него. Сам слышал.
— Виновен даже в отсутствие? — рек я. — Говорил тебе, Кай, она меня обожает.
Кент похлопал часового по плечу:
— Не провожай нас, парень, а госпоже доложишь, что мы вошли в замок с первыми купцами. Теперь марш на пост.
— Благодарим покорно, добрый сударь. Одежка у вас невидная, я погляжу, а то б за благородного господина вас принял.
— Я б им и был, коль не одежка, — рек Кент в ответ, сверкнув улыбкой из своей новой черной бороды.
— Ох, едрическая сила, вы б уж друг другу корни жизни поглодали, чем турусы разводить, — сказал я.
Два солдата отскочили друг от друга, словно их взаимно опалило пламенем.
— Простите, я вам тут арапа заправляю. — И я проскакал мимо них в замок. — Вы, петухи, все такие ранимые.
— Я не петух, — сказал Кент, когда мы подходили к покоям Гонерильи.
Дело шло к полудню. Пока рассветало, мы поели, вымылись, кое-что написали и убедились, что нас действительно где-то носило больше месяца, хотя самим нам казалось, что отсутствовали мы со вчерашнего вечера. Отнять у нас месяц жизни как плату за снадобья, заклятья и предвестия — справедливая цена, только объяснять потом замучишься.
У покоев герцогини за писарским бюро сидел Освальд. Я рассмеялся и помахал у него перед носом Куканом.
— По-прежнему двери госпоже сторожишь, Освальд? Как обычный лакей? О, годы обошлись с тобою милостиво.
У Освальда на поясе висел только кинжал, а меча не было, но его рука сама потянулась к ножнам. Он встал. Кент положил лапу на рукоять своего меча и покачал головой. Освальд опять сел на табурет.
— Да будет тебе известно, я не только дворецкий и управляющий герцогини, но и ее доверенный советник.
— Да она, я погляжу, тебе колчан титулов выдала — пуляй не хочу. А скажи-ка мне, на «лизоблюда» и «бздолова» ты по-прежнему отзываешься, или эти два звания теперь лишь почетные?
— Все лучше, чем просто дурак. — И Освальд сплюнул.
— Это правда, я дурак. А также правда, что я прост. Но я не простой дурак, бздолов. Я Черный Шут, и за мной послали, и я сейчас войду в покои твоей госпожи, а ты, дубина, останешься сидеть под дверью. Объяви-ка меня.
По-моему, тут Освальд зарычал. Новый трюк — раньше он так не умел. Он всегда старался произнести мой титул как оскорбление и вскипал, если я принимал это как дань уважения. Сможет ли он когда-нибудь понять, что Гонерилья к нему благоволит не потому, что он ей предан или пресмыкается пред нею, а потому, что его так легко унизить? Стало быть, теперь битая собака выучилась рычать. Наверное, это неплохо.