Дурак
Шрифт:
Через пару дней с меня сняли мерки для ливреи. Вскоре я получил лучший наряд из всех, которые мне доводилось носить до сих пор: из превосходной ткани и сшитый точно по фигуре (если это можно назвать фигурой). Целый месяц я штудировал правила этикета, прежде чем был допущен к графу Ридольфо.
В последние дни во дворце царила легкая суматоха. Члены семьи ходили мрачнее тучи и настороженно переглядывались, а слуги безуспешно гадали о причинах столь странного поведения. Правда, носились самые разные слухи, но точно никто ничего не знал. Как новичок, я знал меньше остальных, поэтому и выжидал, стараясь
От доверенного информатора пришло известие, что враждебное графу семейство готовит нападение на него и его сыновей. Больше мне ничего не удалось проведать, да я и не пытался. Дураку легче всего разыгрывать дурака… до определенного момента.
Как-то поздно ночью меня позвали в личные покои графа Ри-дольфо. Кроме него там было еще четверо мужчин. В двоих я узнал графских сыновей. Я впервые увидел своего господина и, нужно сказать, нашел его величественным и грозным: большая голова с гривой белоснежных волос, квадратное лицо, узкие губы и упрямо выдвинутый вперед подбородок. Нос, когда-то сломанный, сросся криво, а по правой щеке сбегал тонкий шрам. Само это лицо, холодное и жесткое, как камень, было безмолвным предупреждением. Не дай бог увидеть его во гневе!
Именно такой человек мог быть мне весьма полезен.
Он велел мне подойти и жестом остановил в нескольких шагах. Граф Ридольфо никому не позволял приближаться к нему. Предосторожность вполне уместная: однажды кузен оставил шрам на его щеке. Подбоченившись, он оглядел меня, обошел со всех сторон, словно изучая произведение искусства.
– Значит, ты и есть мой новый дурак.
– Нет, господин, я ваш добрый ангел, - возразил я, поклонившись и состроив самую уродливую гримасу.
Граф не улыбнулся.
– Дурак и лгун. В этом городе ты будешь процветать.
Один из придворных, стоявший в стороне, изучал рисунок паркета. Никто не разговаривал и не смотрел на окружающих. Я просто обонял, чувствовал на языке вкус страха. И понял, как действовать.
– Я жду твоего слова, дурак, - произнес граф.
– Мои враги задумали убить меня и сыновей. Я знаю имена всех участников заговора. Что мне теперь делать?
– Действуйте как мужчина. Убейте всех и дайте знать каждому жителю этого города, кто совершил месть.
– У меня есть иной выход?
– Да. Ничего не предпринимайте, и в этом доме появится второй дурак.
Он долго молчал, а когда наконец заговорил, в голосе не чувствовалось гнева.
– Ты дерзкий шут.
Я распростер руки, чтобы лучше показать ливрею.
– Я принадлежу знатному дому, а не женскому монастырю. С чего это я должен говорить тихо и проповедовать покорность?
Сыновья обменялись одобрительными взглядами. Один вельможа кивнул. Другой окинул меня быстрым, полным ненависти взглядом.
– А вот кое-кто из живущих в графском доме не прочь проповедовать смирение, - отрезал граф.
– Скажи: тот, кто следует совету дурака - сам дурак?
– Бывает, что человек, принявший во внимание слова мудреца, оказывается в дураках, иногда же самым мудрым будет послушать дурака. Все зависит от человека, дурака и совета, господин мой.
Он снова долго, безмолвно глядел
– Завтра за обедом развлечешь нас. А сейчас проваливай, пока окончательно не лишил нас аппетита.
Он пренебрежительно взмахнул рукой. Я немедленно попятился к выходу, кланяясь с преувеличенной почтительностью всем и каждому. Так значит, меня позвали, чтобы кого-то унизить: это ясно, как день. Теперь в этом доме у меня появился враг. Надеюсь, это надежный враг. Надежный враг может быть полезнее дюжины друзей, потому что день и ночь заставляет человека быть начеку.
Как оказалось, враг не причинил мне ни зла, ни добра. После этой ночи во дворце его больше не видели.
Граф Ридольфо серьезно смотрел на жизнь. Даже самые идиотские трюки и выходки не вызвали улыбки на этом холодном лице. Он кивнул, одобряя мое искусство жонглера и акробата, но шуточки явно ему не понравились: во всяком случае, он ничем не выказал одобрительного к ним отношения. С таким же успехом я мог быть нем. А вот рассмешить сыновей оказалось гораздо легче. Андреа, старший, во всем подражал отцу и, хотя редко улыбался, часто шептал:
«Неплохо сказано, неплохо сказано». Младший в отсутствие графа открыто наслаждался лившейся из моих уст похабщиной. Зато в присутствии графа я не смел изрыгать непристойности, особенно если рядом были дамы. Графиня все свободное время проводила в молитвах. Думаю, она молилась даже в короткие часы сна.
Маддалена, младший ребенок и единственная дочь, была любимицей семьи. Природа пощадила ее, смягчив и округлив фамильные черты. Она часто улыбалась и, несмотря на свои пятнадцать лет, все еще была способна на поистине ребяческие шалости и детские привязанности. Ее кошки, собака, обезьянка, птички, прилетающие к окну и клюющие зерно с ее ладони, - все наслаждались щедрой любовью девушки. С самой первой встречи она смотрела на меня без содрогания. В отличие от остальных членов семейства, она любила мои песни и баллады о любви и рыцарских подвигах и иногда останавливалась в дверях кухни, когда я развлекал слуг по вечерам, прислушиваясь с таким же вниманием, как любая невежественная судомойка.
Каждый вечер в сопровождении нескольких слуг и одного или обоих братьев она посещала мессу. Иногда и я присоединялся к их компании. Пока братья разглядывали дам и обменивались с приятелями рассказами о ночных похождениях, Маддалена стояла на коленях с опущенной головой и молилась за всех нас. Но как только мы покидали эти холодные, звенящие гулким эхом своды, и церковные двери закрывались за нами, она снова превращалась в беззаботное юное создание. Настоящий ангел, хотя и земной, совершенно земной и человечный.
Весной ей предстояло обвенчаться с наследником знатного рода. Как и все браки между богатыми и могущественными, этот был прежде всего политическим союзом, устроенным со скрупулезной тщательностью. Семейство ее нареченного - землевладельцы и банкиры - было богаче семьи графа Ридольфо, но не имело его влияния и положения. Слово моего хозяина было решающим на любом совете знати; его брат был однажды выбран в синьорию [2] и служил одним из Двенадцати [3].