Дурдом
Шрифт:
— Унты?
— И колокольчики.
— Колокольчики? Зачем? Для собачьих упряжек…
С лязгом закрылись ворота, отделяя меня тоннами металла, высоченной бетонной оградой, просматриваемым видеокамерами периметром от всего остального мира.
«Оставь надежду всяк сюда входящий», — назойливо долбила мне мозг строчка из Данте. С прибытием. Теперь мой дом — дурдом.
Впрочем, при ближайшем рассмотрении все выглядело не так плохо. Цивилизация на Земле за последние столетия сильно повзрослела и подобрела, ныне душевнобольных уже не держат на цепях и не поливают в лечебных целях ледяной водой из ведер. По нашим временам
У меня создалось впечатление, что я пересек не только границу клиники, но и госграницу. В свое время в живописном местечке в тридцати километрах от Москвы задумывалось создать санаторий четвертого управления Минздрава для партийных шишек и шишечек. В промежутке времени, когда старые привилегии пошатнулись под напором народного гнева, а новые еще не укрепились, происходила благотворительная раздача разным богоугодным заведениям номенклатурных объектов. На половине из них, отданных под санатории для престарелых бомжей-туберкулезников или детей пьяных родителей, тут же посвинчивали бронзовые ручки и фирменные розетки, разворовали или изрезали мебель, растащили все, что плохо лежит, и они превратились в обычные, милые сердцу объекты здравоохранения. Другие были освоены «новорусаками» под бордели и гольф-клубы или преступным миром под места проведения воровских сходняков. Дульсинский же на базе только что сданного объекта создал роскошную европейскую клинику. Двухэтажный и четырехэтажный корпуса, тенистые зеленые аллеи со стилизованными фонарями, лавочки и беседки — прекрасное место для душевного успокоения. И везде идеальный порядок. Персонал тоже был вымуштрован по западным стандартам.
Из машины «скорой помощи» меня провели в идеально чистое, прекрасного дизайна, в светло-зеленых и фиолетовых тонах приемное отделение. Собранный, строгий и вежливый молодой врач задавал вопросы, а красивая молодуха-медсестра сразу загоняла ответы в компьютер, ее длинные пальцы очень быстро бегали по клавиатуре. Два санитара стояли у входа в стойках, близких к «смирно». Да, дисциплинка здесь, как в кремлевском полку.
— Вы понимаете, где и почему находитесь? — спросил врач, выяснив мои анкетные данные и ознакомившись с липовой историей несуществующей болезни.
— Понимаю. У меня душевное заболевание. Мне нужно лечение, — вяло, как учили, произнес я.
Это чепуха, что сумасшедшие не осознают своего заболевания. Многие еще как осознают. Мне выбрали такую форму маниакально-депрессивного психоза, которую легче симулировать. Пока в этой роли я чувствовал себя довольно уверенно. Лишь бы не вжиться в роль слишком крепко, чтобы потом не остаться в ней.
Я ответил на все вопросы и в сопровождении медсестры и дюжего санитара отправился осваивать клинику. Мы прошли длинный, прямой, отделанный упругим зеленым пластиком, с лампами, льющими мягкий ласковый свет, коридор. Зашли в просторный, весь в зеркалах (даже потолок зеркальный) лифт.
Четвертый этаж — приехали.
Приемная была похожа на зимний сад — столько там было пальм, лиан, цветов и каких-то непонятных колючих зарослей.
В зарослях водилась секретарша. Она пропустила нас в кабинет своего начальника. Им, естественно, оказался профессор Дульсиский.
— Спасибо, — кивнул он медсестре.. — Пока оставьте нас. Я вас вызову.
Кабинет профессора напоминал какдвекапли воды его офис на Проспекте Мира,
— Приятно встретить вас в моих краях, Георгий Викторович, — он пожал мне руку. — Отличная усадьба, — оценил я его владения.
— Еще бы, — с гордостью произнес он. — Все здесь сделано моими кровью, потом и нервами. Расходы астрономические, госдотации микроскопические.
— Как выкручиваетесь?
— Спонсоры. Крупные банки. Компании. Психиатрия сегодня слишком актуальное и нужное ремесло, чтобы владеющие им пребывали в нищете… Кроме того, иностранцы. У нас лечится много иностранцев. Притом нередко очень богатых и влиятельных. Из США, Германии, Англии…
— У них нет своих клиник?
— Таких нет. У нас имеется несколько ноу-хау, тройка врачей-кудесников. Мы возвращаем в социум пациентов, от которых отказались самые лучшие клиники мира и которым пророчили до конца жизни смирительную рубашку.
— Таких, как Грасский?
— Грасский — неудача, но и то под вопросом. Вы бы видели его до клиники… Да и вообще — психиатрия не штамповка видеомагнитофонов. Кто тут может дать гарантию?
Я устроился поуютнее в кресле.
— Хотите посмотреть мою коллекцию? — неожиданно предложил профессор. — Она весьма поучительна и наталкивает на размышления. Дульсинский нажал кнопку на пульте на своем столе.
Зажегся экран, в глубине которого метался мужчина. Рука его была заложена за отворот пижамы, нижняя губа вызывающе и презрительно выпячена.
— Парафренный синдром, — пояснил профессор. — Классический случай. Изложен во всех учебниках психиатрии и во многих сотнях анекдотов. Это Наполеон. Его отношения с окружающим миром не слишком тесны. У него нет желания никому доказывать свою правоту. Сейчас он движет армиями, как шахматными фигурами, а вечерами беседует о военной тактике и стратегии с Александром Македонским и Суворовым.
Профессор щелкнул клавишей. Следующим экземпляром коллекции был наголо стриженный верзила лет сорока. Он ожесточенно и очень быстро колотил пальцами-сосисками по клавиатуре пишущей машинки. Рядом на столике лежала пачка отпечатанных листов.
— Станислав Семенович Павленко. Не слышали? Многие ваши коллеги хорошо его знают. Диагноз кирулянство — бред сутяжничества. Уже десять лет он всего себя посвящает исправлению пороков общества и войне с истинными и мнимыми обидами. На протяжении всего этого времени его средняя ежедневная норма — шестьдесят страниц жалоб. Феномен не только психики отдельно взятого человека, но и бюрократической машины. Подсчитать, сколько чиновничьих человеко-дней потрачено на проверку и отписки по его заявлениям, — ей Богу, Беламорканал новый можно вырыть.
— Да уж, — кивнул я. — Это все мне знакомо. Действительно, сколько я видел подобных жалоб, исполненных людьми, не дружащими со своей головой, спущенных из самых высоких инстанций с резолюциями помощников, заместителей министра: «контроль», «разобраться», «срочно доложить», «принять меры»…
— Жемчужина коллекции, — профессор ещё раз вдавил клавишу.
На спинке железной кровати всеми четырьмя лапами, ни на что не опираясь, сидел тощий нахохлившийся мужичонка с выпученными, непрерывно моргающими очами. Как же он сохраняет равновесие?