Дурдом
Шрифт:
Завидев экс-премьера, тихий и вечно улыбающийся маньяк вдруг птицей забился о бронированное стекло с громовым ревом:
— Ветчина «Хам»! Того и гляди захрюкает!
Его оторвали, тут же лечащий врач огласил приговор, который незамедлительно привели в исполнение — виновник был помещен на этаж «эфирных отказников». Досталось и другим, прямо как в песне Высоцкого — «и тогда главврач Маргулис телевизор запретил». Запретил, правда, не надолго, до вечера.
К этому времени улягутся страсти после такой выходки и в ящике привычно задвигаются
Напротив моего кресла плешивый дедок, согнувшись на табуретке, сосредоточенно перелистывал невидимую газету, цокал языком и озадаченно качал головой:
— Что ж деется?! Во христопродавцы!
На диване рядом устроился морщинистый, похожий на гнома пациент, ожесточенно выдергивающий волосы из бороды, как старик Хотабыч. Я слышал, что он жутко корит и проклинает себя за то, что не может никак сдержаться и раскачивает земную ось, отчего происходят землетрясения и гибнут ни в чем не повинные люди. Рядом с ним неподвижно сидел неразговорчивый узбек, положив широкие ладони на колени, и пялил немигающие глаза на черный экран «Сони».
— И тут обман, — на соседнее кресло плюхнулся Самуил Кутель — человек без желудка. — Выключили телевизор. Перед спектаклем Мольера.
Кугель в последние дни начал резко выкарабкиваться из черной депрессии. После той памятной беседы в первый день в столовой я несколько раз пытался вызвать его на разговор, но у меня ничего не получилось. Он был слишком поглощен переживаниями по поводу своих внутренностей. Сегодня он сам искал разговора.
— Как ваше здоровье? — спросил я.
— Много лучше, — он ощупал свой живот и удовлет-вореннно отметил. — Похоже, стал немножко отрастать желудок. Глядишь, и кишки появятся.
— Рад за вас. Кстати, мне тоже нравится Мольер. «Тартюф», «Мещанин во дворянстве»…
— «Брак поневоле», «Мнимый больной», «Скупой», — начал монотонно перечислять Кугель. Он не успокоился, пока не назвал последнюю пьесу великого драматурга, что заняло немало времени. Но куда спешить в дурдоме? Поспешишь — психа насмешишь.
— Я боготворю театр, — наконец вставил я словечко. — Конечно, классический. Хотя есть и интересные авангардные коллективы.
— Авангардные?! Тлен и претенциозное разложение!
— Ну почему. Я был в театре «На завалинке у Грас-ского»…
— Грасского?! — завопил Кугель. — Этого сумасшедшего «истребителя сумасшедших»!
— Что вы имеете в виду?
— Он считал, что сам вполне нормален, хотя нормальных здесь не держат. За редкими исключениями, как, например, в моем случае. Или в вашем, — он с сильным сомнением посмотрел на меня. — Грасский считал, что ненормальные для очищения земли подлежат уничтожению.
— Слышал что-то такое. Он вроде бы даже пытался организовать на это дело других больных — Шлагбаума, Касаткину…
? Революционера и «Мата-Хари»? Вы смеетесь. Да, они общались с ним, но чуть ли не ноги
— Кто ? — спросил я, почувствовав, что вышел на след.
Меня всего подвело от ожидания, пока Кугель, задумчиво смотря вдаль, ощупывал свой живот.
— Точно, подрастает желудок…
— Кто у них был авторитет? — попытался вернуть Кугеля к теме.
— А их ненормальных поймешь? — Кугель почесал живот, похлопал по нему. — По кличке называли. "Товарищ Робеспьер ".
Ох, как же мне это надоело! «Товарищ Робеспьер». Точно, выйду я отсюда (если выйду) и придется самому становиться на учет в райпсихдиспансер! Доведут.
— Я же вам говорил, тут мафия правит, — он продолжал щупать живот. — Нет, я вам скажу, желудок точно сегодня побольше вчерашнего. И это не обман!..
Так, значит, Грасского держали тут не за властителя дум, а за обычного недоумка, о которого такие волки, как «Революционер» и «Мата Хари», вытирали ноги. Отлично. Еще один элемент встал в нашем конструкторе на свое место. Есть еще несколько лишних деталей, которые не укладываются пока в общую конструкцию, но это не страшно — и они встанут куда нужно.
Все, отдых закончен. Приступаем к завершающему этапу.
Погостили — пора и честь знать. Домой надо. А то там Клара одна, она от скуки и одиночества еще завербуется в ЦРУ или МОССАД и изменит уже не только мне, но и Родине. Следующим утром я передал через Дульсинского на волю шифровку. Теперь оставалось ждать дальнейших событий.
А ждать их пришлось недолго. Всего лишь до вечера…
Темнело. Закатное солнце валилось куда-то за леса. Свет в кабинете не горел, отдав его во власть синих сумерек.
Расслабленно растекшийся в кресле профессор Дульсинский жестом пригласил меня присесть.
— Не люблю яркое освещение, двухсотсвечовые лампы, — произнес лениво он. — Мне нравятся мягкие полутона, скрадывающие остроту углов. Нравится пастельная игра цветов. А вам, мой любезный друг?
— Когда как, — неопределенно ответил я, поглаживая пальцами кожу электронной записной книжки.
— Яркий свет хорош в операционной. Но я же не хирург, — голос его был бархатный, вкрадчивый как в рекламе бормашины «Сампекс». — Прочь лирику. У меня для вас новости. Мне удалось прояснить некоторые моменты.
— Люблю приятные сюрпризы.
— Все любят…
Я резко откинулся в бок, пытаясь уйти от сокрушительного удара возникшего неожиданно и бесшумно, как привидение, противника. Среагировал я слишком поздно и понимал, что не успею ничего сделать. Но удара не последовало. Просто у меня с треском вырвали из рук записную книжку. Теперь ее держал резко отскочивший в сторону голубоглазый зомби Марсель. Он подошел к столу и протянул ее профессору.
— Качественная вещь, — деловито, как скупщик краденого, оценил мое личное имущество профессор, и у меня возникло подозрение, что возвращать книжку он мне не намерен.