Дурнушка
Шрифт:
Я не могла не улыбнуться, в свою очередь, и недоверчиво покачала головою.
Мы еще реже виделись за последнее время. И я сама избегала общества мужа и его новых помощников. Я дулась, чувствуя себя обиженной недостатком внимания с их стороны: они, казалось мне, и без меня обходились прекрасно. Я была лишнею и во время работы, и во время их споров и бесед. Но сегодня праздничное настроение захватило и меня. Завтрашняя ли Пасха, или веяние весны, врывавшейся через открытые форточки, не знаю, но на душе становилось легче и веселей. И у мужа, очевидно, все благоприятно устроилось в его деле, потому я давно не
— Ты знаешь, признаться, я, было, струсил, — каялся он мне, — что не придется увидеть наш журнал, а сейчас я спокоен.
— Я всегда верила, что ты сумеешь побороть все препятствие, Сергей! — произнесла я убежденно и горячо.
— Потому что ты любишь меня, Наташа, спасибо тебе за это, а кто любит, тот верит. Ты видишь меня в розовом свете, потому что твое чувство ко мне…
— Да, Сергей, — перебила я его, — я люблю тебя!..
Мне так хотелось дать ему понять, как сильна моя любовь к нему, какую громадную жертву приношу я в то время, как уступаю его делу и обществу чужих людей. Но я только крепко пожала его руку и попросила его прочесть его повесть мне.
Действительно, она заслуживала восхищение. Новая, свежая и горячая, вышла она бодро и просто из-под его пера. Ничего повторенного, старого не встречалось в ней. И способ изложения был совершенно своеобразный, новый. Резкие штрихи, мазки, но до того яркие, что двух-трех таких мазков достаточно было, чтобы схватить характер действующего лица. В ней была сама жизнь как она есть, жизнь бурливая, кипучая, точно река, прорвавшая плотину. Читая эту рукопись, я вся дрожала от охватившего меня волнения, упиваясь и красотою слога, и захватывающим интересом сюжета.
— Дорогой мой, как это хорошо! — искренне вырвалось у меня, когда, с трудом оторвавшись от последней страницы, я бросилась к ожидавшему моего приговора Сергею, — ты так дивно написал это!
— Добрая Наташа, — произнес он с выражением неизъяснимой признательности и ласки, — ты мой друг, спасибо тебе! Посмотрим, что скажут чужие! Они, говорят, лучшие ценители.
— Зоя и Игнаша, например, — сорвалось у меня помимо воли, обиженно и сердито.
Сергей вскинул на меня удивленные глаза.
— Что с тобой, Наташа?! Ты еще никогда так не говорила со мною! Ты нездорова? Взволнована чем-нибудь?
Точно что ударило мне в голову. Мое сердце забилось. Слезы обиды обожгли глаза.
— Я… я… я нездорова? Нет, нет, я просто не привыкла к такому отношению! — почти прорыдала я… — Дома у tante Lise я не чувствовала себя такой одинокой, как здесь… Ты… ты… совсем не любишь меня… И… и… все твое время отдаешь работе и новым друзьям!
И я разрыдалась, упав в кресло и закрывая руками лицо.
Несколько минут длилось молчание. Потом Сергей подошел ко мне. Нежно, но настойчиво отвел мои руки и проговорил серьезным почти строгим голосом, глядя мне прямо в глаза.
— Послушай, Наташа, я вижу, ты начинаешь капризничать со скуки, и это нехорошо. Тем более нехорошо, что слова твои несправедливы.
— Что я слишком дурнушка для того, чтобы вести светский образ жизни, — простонала я.
— Перестань, Наташа! — уже совсем строго произнес Сергей, — ты отлично знаешь, что не во внешности дело. А теперь советую тебе перестать плакать и подумать хорошенько о моем предложении поехать рассеяться в Петербург. Ты еще захватишь конец сезона.
— Ты хочешь отослать меня отсюда, Сергей! — чуть слышно прошептала я, готовая снова разрыдаться.
— И это могла сказать моя милая, моя добрая и умная Наташа! — укоризненно проговорил он. — Подумай хорошенько о твоих словах. Ты раскаешься в них очень скоро, Наташа, лишь только найдешь в себе способность спокойно анализировать, дорогая. Я не хочу мешать тебе сейчас в этом. Успокойся! Мне надо идти работать.
И сказав это, он вышел из комнаты.
Мне хотелось броситься следом за ним, попросить у него прощение, сказать ему, что я глупая, смешная, дурная, что я люблю его всею душою, но я осталась, частью из застенчивости, частью из ложной гордости, сидеть в своем кресле и дала ему уйти, в то время как сердце мое разрывалось от тоски и горя.
"От женщины зависит создать семейное счастье" — вспомнила я слова tante Lise и моя душа затрепетала. А я не сумела создать моего собственного счастья! — вихрем пронеслось у меня в мыслях и Сергей меня разлюбит, разлюбит теперь.
И только к вечеру перед тем как идти в церковь, я успокоилась немного. Сергее я не видела до самой заутрени. Он зашел за мною совершенно одетый, чтобы ехать в Насиловку, и просто, как будто ничего не произошло между нами, протянул мне руку.
Пасхальная заутреня в деревне, среди простолюдья, окружавшого нас тесным кольцом в нашем маленьком храме, привела меня в умиленный восторг. Даже самая скромность слободской церкви имела свою трогательную прелесть. Светлые ризы, нехитрое пение насиловского дьячка и эта серая толпа молящихся, ласкали душу и навевали в голову хорошие, чистые мысли.
— Боже мой, — шептала я, впиваясь восторженными глазами в образ Спасителя. — Сделай меня доброй и кроткой. Пошли мир и спокойствие моей душе. Дай мне не огорчать Сергея так, как сегодня. Пошли нам счастья, Боже! Молю Тебя об этом всеми силами души!
А кругом, со всех сторон, надвигалась свежая ясная апрельская белая ночь. В ее сквозных сумерках предметы казались цельнее и определеннее, точно рельефные изображение на громадной картине, созданной Великим Мастером. После троекратного "Христос Воскресе" священника началось обычное тихое ликование прихожан. Две или три бабы из слободы подошли ко мне с робким "Христос Воскресе". Я перецеловала их, а за ними почти всю женскую половину церкви, тянувшуюся ко мне с пасхальным приветствием.