Дурные мысли
Шрифт:
Мало-помалу слухи разошлись по городу, и посетители стали прибывать. Это были куда более солидные люди, чем прежняя публика, — мужи зрелого возраста, в сопровождении красивых девушек, удерживающих состояние полной боевой готовности…
Простое зрелище стриптиза как-то потускнело. Моя слава росла, и приятели-артисты начали коситься на меня. Однажды вечером я обнаружил на зеркале в моей комнате надпись, сделанную губной помадой: «Бей жидов!» Такова была цена славы.
Мой дар особенно привлекал трансвеститов. Убежденные, что в их мужских телах обитают женские души, они просили меня поискать в
На рассвете, когда посетители расходились, меня порой просили погадать на картах. Правда, все уже знали, что я читаю только в мозгах. Бросание костей, хрустальные шары, печень тельца, кофейная гуща мне ничего не говорили. Будущее не открывалось мне ни на йоту. Что касается меня самого, я видел в этом недоразумение.
Мои приятели настаивали. Они раскладывали карты на столе и просили предсказать будущее. Я старался как мог, сосредоточивался на карте, потом на лице спрашивающего. Я пытался понять, найти какие-то взаимосвязи. Но передо мною неизменно представали лишь сиюминутные мысли собеседника. Настоящее время, всегда только настоящее. Любопытно, что из игры систематически выпадали четыре карты, всегда в одном и том же наборе: девятка пик, дама бубен, трефовый туз и десятка пик. Я перестал вытаскивать их из колоды. Лучше было не знать, что скрывалось за этими картами.
Моя слава вскоре вышла за пределы Александер-плац и кружка любителей накладных грудей. В субботние вечера свободных мест не оставалось. В прессе появилось несколько статей. Были и фотографии, на которых я сам себя не узнавал. Мне представлялось, что я красивее, вроде молодого Дугласа Фербенкса, а тут у меня вдруг оказался профиль почти как у кузена Блюма. Зато взгляд был мамин — серьезный и глубокий. Так или иначе, эти простые фото на плохой бумаге разнесли весть обо мне повсюду. Я стал Натаном Знаменитым.
Г-ну Ганцу оставалось только стричь купоны. Как-то вечером он привел в бар нескольких местных главарей. Этих важных персон представили мне. Чтобы увековечить момент, нас сфотографировали.
Ирма, Таня и Иван следили за моими успехами и зеленели от злости. Они требовали процент от прибыли — свою долю пирога. Г-н Ганц ни на какие уступки не шел. Они продали меня за 10 000 марок — и больше ни пфеннига не получат. Мои похитители возмутились. Посыпались угрозы. Покой был нарушен. Вышибалы г-на Ганца явились навести порядок. Стены заведения затряслись.
Но представления продолжались. Теперь выходящие на сцену клиенты должны были загодя записывать все, что приходило им в голову. Я воспроизводил под приветственные возгласы самые диковинные мысли: мужчина пожирал быка, женщина отдавалась взводу солдат, старик возвращал себе молодость. Гремели рукоплескания. Я начинал находить вкус в своем ремесле. Я становился настоящим артистом, стараясь не вспоминать, кто я такой и откуда пришел.
Однажды утром г-н Ганц вошел ко мне с газетой «Бильдцайтунг» и сказал взволнованно:
— Тринадцатая страница. Взгляни!
Я не спеша перебрасывал газетные листы, чтобы продлить предвкушение удовольствия. Скользнул взглядом по бесчинствам Советов,
— Не тяни! — велел г-н Ганц.
Мое имя тянулось через всю страницу! Заголовок аршинными буквами: «Натан Левинский, мошенник или гений?» На фотографии справа от меня в элегантной позе застыл обер-бургомистр Берлина. Г-н Ганц ухватил меня, и мы пустились в бесшабашный пляс, воздевая руки к небу и распевая «Шалом алейхем». Все-таки г-н Ганц опомнился, закрыл лицо руками и пробормотал: «От этого еврейчика с ума сойти можно!»
9
Ее светлым волосам не хватало вызывающего блеска белокурых арийских шевелюр. И лицо было очень бледным. Но стоило ей поднять голову, как впечатление болезненности исчезало — его стирал взгляд черных глаз из-под длинных ресниц. Что делала здесь каждый вечер эта печальная девушка, сидя в первом ряду между берлинскими обывателями, гоготавшими и скалившимися при виде обнаженных женщин? Может, она ждала, когда я сделаю ей знак рукой? В свете юпитеров лицо ее высвечивалось резко, как у актрис в фильмах Эйзенштейна.
Перед выходом на сцену я разглядывал ее сквозь щелочку занавеса. Время от времени какой-нибудь мужчина присаживался рядом с нею, трогал за локоть или клал руку на плечо, но тут же отступал, отброшенный ледяным взглядом.
Не знаю, может, мне казалось, но когда я появлялся, слабая улыбка освещала ее лицо. Почему она ни разу не поднялась на сцену вместо всех этих нализавшихся пьяниц и чокнутых баб? Как я был бы рад воспринять ее возвышенные мысли!
Однако она сидела не шевелясь. Едва мой номер подходил к концу, она вставала и покидала зал, и толпа не смыкалась за ее спиной, словно прошло привидение.
Однажды я предпринял смелую попытку прочесть одновременно размышления моего собеседника на сцене и мысли красавицы в первом ряду. Левое и правое полушария моего мозга вступили в конфликт. Посреди изуродованных тел возникали букеты роз, прекрасный принц сделался генералом от инфантерии. Все смешалось. Клиент вопил, что я мошенничаю. Зал меня освистал. Но среди враждебного гогота я расслышал безмолвную благожелательную мелодию.
Как-то вечером она не пришла. Мир опустел. Куда скрылась невольная виновница моей печали? Часы тянулись невыносимо медленно. Ее лицо стояло у меня перед глазами, а минуты и секунды все растягивались. Моя красавица умела останавливать время. Я влюбился в колдунью.
После моего выступления Марлен, один из трансвеститов, вошел в уборную и протянул мне конверт:
— Какая-то цыпочка вручила мне это у входа и ничего не сказала. Тут написано твое имя.
Была ли это моя молчаливая почитательница? Из суеверия я стал убеждать себя, что письмо от мамы, хотя почерк был явно незнакомый. И потом, если бы мамочка узнала, где меня прячут, она прорвалась бы сюда, выбив все двери по дороге. Любой, кто стал бы на ее пути, был бы зарезан большим кухонным ножом. Она унесла бы меня, взвалив на плечо, а г-н Ганц со своими мафиози пал бы под ударами молний или пустился наутек. Снаружи я увидел бы разгромленный Берлин. Германии потребовалось бы тридцать лет на восстановительные работы. Мама не усвоила галантных манер французских офицеров. Она была моей Красной армией.