Душа Императора
Шрифт:
— Осторожней. — Прошептал Тальцус, проходя мимо.
Примерно через час после обеденного привала мы дошли до пологой, довольно просторной площадки. Вертолет бы точно приземлился. Тальцус шепнул что-то рейнджеру и тот объявил привал. Безразлично сев на корточки прям, где стоял, я наблюдал за псиоником. Он оглядывался. Я бы не сильно ошибся, предположив, что Тальцус запоминает расположение каждого камня, смотрит вниз и соизмеряет высоту, смотрит на небо, корявое деревце, замечает пещеру наверху и кивает себе: не забыть показать рейнджеру. Краснощекий, как и все мы, псионик обводил стеклянным взглядом все и всех нас десятки, сотни раз. Потом же он закрыл глаза и, кажется, даже ветер утих. Медленно текли минуты, мы не шевелились. Ноги затекли и больно
С каждым шагом вверх мы чувствовал приближение чего-то опасного и насыщенного силой. Внутри все переворачивалось.
Наблюдая за спутниками, я пытался сопоставить привычные образы с тем, как проявлялись они теперь. Пытался и понимал, что я не хотел видеть в них что-то большее, чем случайных попутчиков. Боялся понять, впустить в свое сердце и жизнь.
Это напоминало ситуацию с Марго. Когда, не разобравшись в ней толком, односторонне решив, что она мне подходит, я начал претендовать на ее чувства и внимание. Сейчас же будто оказавшись под лупой, раскрывались все остальные.
Ставший, кажется, еще выше и объемнее, давил немым внимательным авторитетом Артур.
Влад — темная лошадка, от которой не знаешь чего ждать — стал еще менее предсказуем. Будто боясь потерять, порвать невидимые ниточки со всеми нами, он суетился и мельтешил всегда в пределах видимости, всегда искусственно веселый, необычайно напряженный и опасливо-задумчивый. С каждым часом Влад все больше напоминал паучка, задумавшего полакомиться кем-то из нас, а кем — он еще не решил.
Макс окончательно ушел в себя, наблюдая за происходящим как бы из-под воды: немо и безразлично. Его эмоции, если они еще оставались в загоревшем дочерна инструкторе, затаивались на незримой глубине безучастных, практически недвижимых серых глаз.
Катя, с каждым шагом вверх, становилась все больше похожа на медузу, которую жестокие дети постоянно тыкают палкой. Не особо подвижная, она то и дело дергалась, оборачивалась, спохватывалась и волновалась. Что угодно: от кривого взгляда брата до подвернутой Марго ноги — все могло вывести ее из себя. И тогда на нас обрушивалась лавина слез и страданий. Могло показаться, что Катька считала себя причиной всего происходящего, такая вина застыла в ее взгляде. Что же было причиной этой вины: непомерное самомнение или материнский инстинкт — понять было сложно. Впрочем, непрестанно кудахтая, девушка не пыталась никого оберегать.
Чем больше я наблюдал за Артуром, Владом и Катей, чем удивительнее была неприглядность проявившихся на Мертвой горе черт, тем более меня удивлял Тимур.
Не зря я полюбил этого парня, так неожиданно и искренне. Не зря лишь ему я смог довериться. Тим стал каменным столбом-указателем. Башней, на которую можно опереться и за которой можно спрятаться от порывов снежных вихрей. В нарастающем волнении, необъяснимом страхе, давящем на всех нас, он оставался изваянием, один взгляд на которое успокаивает. Ни на ком не заостряя внимания, не разговаривая, Тим просто был: как стержень, как шест, удерживающий нашу шаткую компанию в равновесии.
Удивительно раскрылась Арханцель. С ланита
Помноженные на способности псионика, чувства эти заставляли становиться на колени и молить, если не о любви, то о милости и прощении. Жутко и возбуждающе откликалось тело и душа на ее мимолетные взгляды. Я понимал слова Алгецы, говорившей о двух владыках. Смешливой и доброй Арханцель больше существовать не могло.
Тальцус притих. Будто умудренный годами старик, он превратился в немого наблюдателя. Переводя взгляд своих светлых умных глаз с одного на другого путника, он мог чуть улыбаться и вздыхать. Я не был уверен, что при какой-либо угрозе в эти часы, Тальцус выполнит свою защитную функцию. Проще было поверить в то, что этот потрясающий мужик будет просто наблюдать…
Сложнее всего для меня было понять Ахельцеса. Он превращался в перевалочный пункт силы и совершенства Арханцель в мудрость и покорность Тальцуса. Возможно, он просто не менялся, оставаясь привычным. Просто, проявления различных черт усиливалось в разы. Для ланита стерлись рамки. Однажды, в пустыне он показал всем нам, что лучше контролировать свои мысли и желания: иногда они могут сбываться. Теперь же под его взглядом лучше было не думать и ничего не хотеть вообще. Он шутил, подбадривая нас. Но даже Катьке было не смешно. Иногда, украдкой наблюдая за ним, я думал о том, что все мы могли оказаться на необходимой высоте одним махом, без долгого изматывающего пути… Но Ахельцес не хотел облегчить нам путь, наблюдая и веселясь.
Марго, и на равнине напоминавшая аскета, здесь вовсе свела на нет требования комфорта и общения. Молчаливая, грациозная и задумчивая, она напоминала Багиру всем своим видом и сущностью. На не совсем уместную шутку Влада, Марго отреагировала жестко и неожиданно. Она смерила парня усталым взглядом и рядом появилась проекция ее самой, но смеющейся над шуткой. Я отшатнулся в недоумении.
Больше Влад к ней не подходил и не заговаривал. Единственный, кто мог запросто хлопнуть ее по плечу и сказать что-то отвлеченное, не боясь при этом наткнуться на изощренную язвительность, был как раз Ахельцес. Они были на одной чистой, насмешливо-мудрой волне псиоников, не нуждающихся в масках. Выверни Марго наизнанку, я был уверен, мы не увидели бы в тайниках ее характера и души ничего, что не было бы нам знакомо уже.
Рейнджер и третий псионик были как два металлических шарика на одной ниточке.
Иногда они сталкивались, производя скрежетание и сотрясение. В основном же они держались на расстоянии, реагируя на передвижения друг друга собственным перемещением. Затаившийся, будто сурок, нечаянно прорывший нору в медвежье логово с полным выводком, Ливий Альций выжидал. Он явно не любил псиоников за то, что они обладали недоступными для него самого способностями. Он боялся Арханцель, завидовал мне и Тиму, даже Артур, вроде как не выделяющийся из общей массы, вызывал у Ливия дергание глаза. Я не знал этого мужика достаточно, чтобы судить о том, каким он был до Мертвых гор. Но будь он хоть на часть той личность, какую я наблюдал теперь, в горы бы я с ним не пошел. Третий же псионик, чье имя в свое время я постеснялся спросить, а теперь было уже слишком поздно и неудобно, просто тихо делал то, что нужно. Чем-то напоминая Тему, он просто был и просто работал на то, чтобы экспедиция сложилась успешно.