Душа Петербурга

Анциферов Николай Павлович

С ветрами идут юноши, погубленные Петербургом, которых этот демон истребил порохом, кинжалом, ядом. За ними солдаты, принесенные в жертву империализму.

О геенна! Град разврата! Сколько крови ты испил! Сколько царств и сколько злата В диком чреве поглотил! Изрекли уж Евмениды [228] Приговор свой роковой, И секира Немезиды Поднята уж над тобой.

И погибающее в волнах население присоединяется к этим проклятиям, отрекаясь от родного города.

228

Евмениды (Эриннии) — богини мести (греч. миф.). (комм. сост.)

Не

за наши, за твои Бог карает нас грехи… … Ты в трех лицах темный бес, Ты война, зараза, голод. И кометы вековой Хвост виется над тобой, Навевая смертный холод. Очи в кровь потоплены, Как затмение луны! Погибаем, погибаем, И тебя мы проклинаем, Анафема! Анафема! Анафема! [229]

И небо гремит с высоты: И ныне, и присно, и во веки веков!

Последний прилив моря — город исчезает. Являются все народы, прошедшие, настоящие и будущие, и поклоняются Немезиде.

229

Здесь и выше цитаты из мистерии В. С. Печерина, получившей известность под названием «Торжество смерти» (1833) (см.: Гершензон М. Жизнь В. С. Печерина. М., 1910. С. 82, 84–85). (комм. сост.)

Таково содержание поэмы «Торжество смерти».

В образе Петербурга проклятию предается весь период русского империализма, символом которого была Северная Пальмира. [230]

* * *

Поэт Мих. Димитриев тему гибели Петербурга разработал в образе затонувшего города. В стихотворении «Подводный город» он как бы создает третью часть картины Пушкинского Петербурга. «Из тьмы веков, из топи блат вознесся пышно, горделиво» и вновь исчезает, погребенный морскими волнами. Болото — город — море.

230

Интересно отметить, что этот образ проник и в творчество французского романтика того времени, друга Гейне Жерара де Нерваля. Петербург должен низринуться в бездну.

«Облака стали прозрачны, и я различал теперь перед собою глубокую бездну, куда шумно низвергались волны оледенелого Балтийского моря. Казалось, что вся река Нева со своими голубыми водами должна уйти в эту трещину земного шара. Корабли Кронштадта и Санкт-Петербурга задвигались на якорях, готовые сорваться и исчезнуть в пучине, как вдруг божественный свет воссиял сверху над этим зрелищем гибели»

(«Аврелия»).

Но дрогнула рука с занесенным карающим мечом. Величие города Медного Всадника заставило содрогнуться сердце иностранца. (Примеч. авт.)

Из новеллы Жерара де Нерваля (наст. фам. Жерар Лабрюни; 1808–1855) «Аврелия» (1855) (см.: Жерар де Нерваль. Сильвия. Октавия. Изида. Аврелия. М., 1912. С. 264). (комм. сост.)

Море ропщет, море стонет! Чуть поднимется волна, Чуть пологий берег тронет, С стоном прочь бежит она! Море плачет, брег песчаный Одинок, печален, дик; Небо тускло, сквозь туманы Всходит бледен солнца лик… [231]

Все говорит здесь о печали. Все пустынно, дико, тускло. Вновь, как много лет тому назад, «печальный пасынок природы» спускает свою ветхую лодку на воды. Но пустынный край теперь полон жути. Мальчика-рыбака, молча глядящего в «дальний мрак», «взяла тоска»; он спрашивает у старого рыбака, о чем «море стонет». Старик указывает на шпиль, торчащий из воды, к которому они прикрепляли лодку:

231

Здесь и ниже цитаты и пересказ стих. М. А. Дмитриева «Подводный город» (1847) (см.: Стихотворения М. А. Дмитриева. М., 1865. Ч. 1. С. 175–177). (комм. сост.)

Тут был город, всем привольный И над всеми господин; Ныне шпиль от колокольни Виден из моря один. Город, слышно, был богатый И нарядный, как жених, Да себе копил он злато, А с сумой пускал других! Богатырь его построил; Топь костьми он забутил, Только с богом как ни спорил, Бог его перемудрил! В наше море в стары годы, Говорят, текла река, И сперла гранитом воды Богатырская рука! Но

подула буря с моря, И назад пошла их рать, Волн морских не переспоря, Человеку вымещать! Все за то, что прочих братий Брат богатый позабыл, Ни молитв, ни их проклятий Он не слушал, ел да пил.

Немезида мотивируется грехом происхождения «на костях», богоборчеством основателя и преданностью Мамоне [232] жестокосердных обитателей, глухих к стонам отверженных.

Описание Северной Пальмиры отсутствует, да и странно звучало бы оно в устах старого рыбака, рассказывающего предание о затонувшем городе. Он погиб за свои грехи, как Содом и Гоморра, и мертвое море покрыло его. Вторая русская легенда о подводном городе. Китеж [233] и Петербург.

232

Мамона — богатства, земные сокровища, блага (старослав.). (комм. сост.)

233

Китеж — в русских легендах город, чудесно спасшийся от завоевателей: при приближении к нему Батыя стал невидимым и опустился на дно озера Светлояр; по преданию, считался населенным праведниками. (комм. сост.)

Мотив борьбы, зазвучавший в начале XIX века, к середине его прозвучал мотивом гибели. Постепенно омрачался светлый лик творения Петра. Наш город превратился в темного беса. Однако весь этот период Петербург продолжал волновать души, хотя бы и недобрыми чувствами. Действие его на душу остается острым и напряженным. Образ его, хотя и окрасившийся в мрачные тона, продолжает быть ярким. Еще не пришло время превращения его в тусклый, больной, скучный город казарм, слякоти и туманов.

III

В сороковых годах разгорелся спор между западниками и славянофилами. «Петербург» сделался лозунгом борющихся групп. Для одних он явился символом разрыва со святой Русью, для других — залогом объединения с Западом. Таким образом, передовая часть общества встала на защиту Петербурга. Припомнили, что «здесь нам суждено в Европу прорубить окно».

К сожалению, однако, для обеих борющихся групп Петербург оставался только символом. Славянофилы не знали его лица и знать не хотели. Иван Аксаков призывал к торжественному отречению от него как от сатаны. [234] Дунь и плюнь.

234

Для И. С. Аксакова, как и для большинства славянофилов, Петербург был символом «западной цивилизации», с которой связывались все негативные начала русской истории и нравственности (ложь, насилие, разврат). Петербург и весь петербургский период истории славянофилы оценивали как измену исконным народным русским основам жизни. Судя по контексту, Анциферов мог иметь в виду известное стихотворение К. С. Аксакова «Петру» (1845), где, в частности, говорится о Петербурге: «Гнездо и памятник насилья — / Твой град рассыплется во прах!» (комм. сост.)

Но и западники, защищавшие дело Петра, не знали души Петербурга, да как-то и не умели к ней подойти. В сущности, они не любили Петербурга и в этом отношении разделяли отношение к нему всего общества. Если мы у Белинского [235] встретим страстные речи в защиту его, нас это не должно ввести в заблуждение. Здесь идет борьба за символ, а не за «нечеловеческое существо» города с его духом и плотью.

Один Герцен сумел заглянуть в подлинный лик города, просвечивающий сквозь обывательскую суету и каменные громады. В «Былом и думах» он искренно признается, что покидал Петербург с чувством, близким к ненависти. Лица города, казалось, он тогда не ощутил.

235

См., например, очерк В. Г. Белинского «Петербург и Москва» (1845). (комм. сост.)

«Стройность одинаковости, отсутствие разнообразия, личного, капризного, своеобычного, обязательная форма, внешний порядок — все это в высшей степени развито в казармах». [236]

Здесь верные замечания (например, отсутствие капризного) смешиваются со столь несправедливыми (отсутствие личного, своеобразного), что хочется отнести их на счет разрушающей работы времени: воспоминания дали стершийся образ. Наблюдения непосредственные были проникновеннее, в них можно найти тонкие впечатления и взволнованные слова. В статье, [237] написанной немедленно после пребывания в Петербурге, Герцен стремится охарактеризовать психологию города.

236

«Былое и думы» (ч. 4, гл. XXVI). (комм. сост.)

237

«Москва и Петербург». (Примеч. авт.)