Душехранитель
Шрифт:
— Понятно, жить будете. Гарик, а если мы тоже заедем с тобой в Чаны — твой брат не будет против?
— Да бога ради! Игорек только рад будет. Он у нас мужик компанейский.
«Компанейский мужик» Игорек был в отъезде. Незваных гостей встретила его жена, худая сутуловатая женщина с высветленными волосами. Назвать ее страшненькой было нельзя, но очень уж портили лицо широкие десны и короткие, как попало наросшие друг на друга зубы. Даже когда она не улыбалась (улыбалась же Ксения редко), а просто говорила, облизывая губы, верхние резцы выпирали
— Ну что? — поинтересовался телохранитель, снимая пиджак, и они с Гариком пошли растапливать баню.
Рената улеглась на кровати в выделенной для них комнате. В чем же она провинилась, если Бог сейчас наказывает ее столь жестоко? Впервые в жизни девушка подумала о Создателе: ее воспитали так, что религия была ей знакома только из художественной и научной литературы. Ренате отчего-то казалось, что все, происходящее с нею, является итогом запутанной игры неких абстрактных «высших сил». Она не могла объяснить, из-за чего в ее легкой головке родилось подобное мнение. Скорее, это было на уровне предчувствий.
Но не время философствовать. Пусть предчувствия остаются предчувствиями. Это ничего не значит. Это из-за потрясения. Надо вернуться на землю и спокойно все выяснить, пока выдались свободные минуты и не очень болит зуб. Первое — убили отца. Кто? Неизвестно. За что? Неизвестно. «Дипломат»… Не могли его убить из-за «дипломата», потому что это дело Ренаты, а не его. Как папа вообще узнал об этом? Второе — Саша. Он подозрителен. И чем дальше, тем сильнее. Саша, и не кто иной, первым обнаружил умирающего Сокольникова, Саша, и никто более, разговаривал с ним, узнав его последние слова. Зачем человеку, наниматель которого умер и уже не сможет заплатить (ведь сама Рената некредитоспособна), рисковать своей жизнью и спасать его дочь, видя ее, быть может, пятый или шестой раз в жизни? Неправдоподобно… А что, если…
…Ход ее мыслей перебил Саша, заглянувший в комнату с накинутым на плечи полотенцем. И не холодно ему разгуливать по такому морозу с обнаженным торсом? Б-р-р!
— Вы с нами? — спросил он.
— Смеетесь? С этим вашим зэком — ни за что!
— А без зэка?
— Я подумаю! — она поднялась. — Послушайте, Саша! Для чего мы его подобрали? Это что — дань былой дружбе?
В глазах телохранителя блеснули искорки задора:
— Да нет, просто «драйв» люблю.
Рената с сомнением посмотрела на него:
— Саш, вы сумасшедший?
— Надумаете — приходите.
Саша исчез. Рената сняла джинсовую куртку. Если холода усилятся, в таком наряде она рискует окоченеть. Впрочем, в машине еще есть теплая, с подстежкой, папина, и это радует. Но все равно, в Сибири нужно одеваться многослойно. Девушка даже не предполагала, куда держит путь ее охранник, и, тем не менее, осень есть осень.
Изнеженное тело требовало воды и чистоты. Рената не представляла себе, как будет мыться без геля для душа, без своего любимого шампуня, без ароматизированной пены для ванн и специальной,
Она дождалась возвращения Саши. Смутные подозрения мучили ее, но своим приходом он снова разогнал мрачные мысли.
— Вы проветрили баню? — придирчиво спросила Рената, намекая на запах, оставшийся в бане от Гарика.
Вместо ответа телохранитель протянул ей бутылку пива. Из горлышка?! Он свихнулся! Да уж, при общении с этим омерзительным зэком Саша стал другим и до сих пор не успел «переключиться»: пиво это гадкое, теперь вот... Но, дабы отчаяться на поход в парную, Ренате пришлось приложиться к горлышку, и не один раз.
— Что за гадость?!
— Рената! Все остынет! Давайте уже поскорее!
— Я вас умоляю! — поморщилась Рената.
Телохранитель развел руками. Горячий воздух сделал свое дело: вернул в него жизнь. Сейчас по лицу Саши и не скажешь, что еще утром он существовал едва ли не на пределе своих возможностей.
По огороду носились грязные голенастые куры, собака гремела цепью и ожесточенно, с хрюканьем, ловила блох. На Ренату она зарычала. Однако лаять поленилась... Вид всей этой запущенности вызвал у «девушки из высшего общества» стойкое отвращение. Ей казалось, что она уже подхватила какую-нибудь инфекцию...
Пришлось предстать перед охранником в нижнем белье. Сначала девушка хотела прогнать его, но, оглядев кадушки, ведра, ржавый краник котла, еще какие-то приспособления (черт ногу сломит!), охнула, прикрыла рот ладошкой и передумала. Придется мириться с вынужденными неудобствами и присутствием постороннего мужика. Кто, если не он, будет поливать ей из этих кривобоких оцинкованных ковшиков? Не Гарик ведь!
— Вы бы разделись совсем, Рената Александровна! — усмехнувшись, посоветовал телохранитель, будто угадал ее мысли. — Неудобно же будет мыться…
Она посмотрела на него так, что мужчина из бомонда на Сашином месте провалился бы сквозь землю. Раздеться донага — перед обслугой?! Пусть он и не позволяет себе разглядывать Ренату, пусть и ведет себя пристойно — тем не менее, это чужой человек, не имеющий права находиться рядом в интимные минуты ее жизни!
— Займитесь своим делом, Саша! — ответила девушка, тайком тяжело вздохнув. С каким удовольствием она прогнала бы его прочь!
— Ну, смотрите сами. Хозяин — барин, — Саша пожал плечами и залил кипятком свежий березовый веник. Интересно, он что — думает, будто Рената позволит ему хлестать себя, свое ухоженное нежное тело, раскаленной метелкой?! — Хотите, я вам анекдот расскажу, чтобы не так грустно было? А, душенька Рената Александровна?!
В его тоне отчетливо прозвучало соболезнование к убогонькой. Примерно как в отечественной комедии о графе Калиостро: «Бе-е-едненький!» Издевается он, не иначе!
Саша озорно, по-мальчишески, прищурил глаз. И снова проявилось в нем что-то очень-очень знакомое…
Поначалу Ренате удавалось сдерживать смех, вызванный его байками и анекдотами. Она стирала куртку и была занята, лишь изредка озираясь на телохранителя через плечо. Однако через несколько минут (а Саша не унимался) девушка начала подсмеиваться. Вскоре она и подавно забыла об ужасах предстоящего мытья, заливисто, звонко хохоча. Даже орудующий на кухне-веранде Гарик слышал ее смех и распалял свое воображение не слишком пуританскими мечтами. Уж очень ему понравился чувственный голос юной недотроги. Не говоря уж о ее фигурке.