Душехранитель
Шрифт:
Тем временем рыдающее соло огорченного Фобосова дополнилось аккомпанементом: закурлыкали дамы.
— Все они сволочи! — тянула припев Мезудина, обнимая Ренату.
— И бабники! — вторила та, косясь на Сашу.
— Променял. Жену. На работу! Четыре. Статьи… На день. Рожденья. Не смог… Не успел. Убила. Без ножа… Забыл. Про. Годовщину… Всё. Припомнила…
Саша вывалил жаркое в тарелку и ушел в комнату.
Рая и Рената притихли. Один Фобосов продолжал тянуть уже никому не интересную песню.
— Я щаз-з-з! — Мезудина, пошатываясь в коридоре и делая вид, что направляется в уборную, на полдороги
Рената впилась во что-то ногтями, и почему-то вскрикнул Фобосов. Это «что-то» оказалось его коленкой.
— Извини… Миша, — девушка плеснула ему коньяка. — А что, Раюся неравнодушна к Саше?
Журналист шмыгнул носом, протер большим платком запотевшие очки:
— Да кто. Ее. Поймет… Кажется. В институте. Было. Такое дело. Малый Кисловский [11] — весь. Наш. Был. Гуляли. Пиво квасили. Эх, жизня. Была… «Не воздвигай надгробья! Только роза да…» [12] Да-а-а… Эх… У-хум…
11
Малый Кисловский — переулок, где находится здание Государственного Института Театрального Искусства (ГИТИС).
12
Райнер Мария Рильке, «Орфей» (пер. Б. Пастернака).
Он готов был предаться воспоминаниям, но Рената перебила его:
— Подожди, Миша! У них серьезно?
В глазах Фобосова появились проблески здравого рассудка:
— Да ты чего? Ренатка?! Ты. На себя. Глянь! Я бы. За женщину такую. Башку б сложил. Не задумываясь!
Ренату не слишком успокоили Фобосовские заверения. Сколько раз ее так же утешали друзья и подруги после очередного загула Николая… Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Девушка не знала, можно ли ставить знак равенства между ревностью и любовью, ведь многие опровергали такую тождественность. Но в отношении себя она была уверена: если ревность и бывает без любви, то любви точно не может быть без ревности. И Ренате хотелось просто пойти и пристрелить наглую Райку Мезудину из Сашиного пистолета.
Ее терзания были прерваны появлением Саши и расстроенной Мезудиной.
— Рената, нам пора, — сказал он.
— Оставайтесь, — посоветовал Миша и, клюнув носом в сложенные на столе руки, договорил: — Ночуйте — здесь!
— Пойдем, пойдем! — поторопил Саша, встряхивая Ренату за плечи.
Она сбросила его руку:
— А я — останусь! Можешь идти со своей Раюсей! Хоть на все четыре стороны!
— Какая прелесть! Она ревнует! — восхитилась Мезудина. — Да мы ведь с Алексом пошутили! Мы в студенческие годы еще не так баловались! Повелась?
Рената не ответила. Слова Раисы прозвучали чересчур фальшиво.
— В каждой. Шутке. Есть. Только доля. Шутки.! — не разгибаясь, прогудел Фобосов.
— Ладно, всем спокойной ночи, — сказал телохранитель, сгреб Ренату на руки и пошел к выходу.
— От…тпусти… меня! От…тпусти! — Рената колотила его по груди и лопаткам и выгибалась, как рассерженная кошка. — Поставь меня… на пол! Немедленно, блин!
— Брось бяку, Алекс. А то уронишь, —
— Дай мне попр… попр…щаться с Мишей! Пусти! Ты! Мухтар несчастный! Ты должен меня слуш…шаться!
Прекратив тщетные попытки освободиться, Рената бессильно заплакала.
— Лебединое озеро из крокодильих слез! Реально! — сообщила Мезудина и закрыла за ними дверь.
Рената положила подбородок на Сашино плечо, а потом промычала сонным голосом:
— Мы забыли пистолет.
Саша нажал кнопку первого этажа и подбросил на руках свою ношу, перехватывая поудобнее:
— Мне интересно, кто из вас — ты или Мишка — засунул его в холодильник…
— Кого?
— Пистолет.
— Это не я. Как ты мог — с этой страшной Мезудиной? Как ты мог?! Я не удивляюсь, что ее бросил Бандит!
— Бандит — это Юрка Суворин?
— Не знаю. Но она вешалась на тебя! Откровенно вешалась! И ты ей позволял! Ты как Колька, ничем не лучше него! Почему мне так «везет», а? Ну почему? Почему вы все такие кобели и сволочи?
— Рената, камера в «Шереметьево» оказалась пустой.
— Как — пустой?!
— Так.
— Ты хорошо смотрел?
— С микроскопом.
— И что?
Саша тяжело вздохнул и ничего не ответил. Гостиница была рядом, но по дороге Рената успела заснуть у него на руках. Он принес ее в номер, аккуратно раздел, уложил в постель, а сам прилег рядом, поглаживая девушку по голове. Мысли его были заняты проклятым «дипломатом» и поиском выхода из тупика.
Гарику показалось, что за ним кто-то наблюдает. «Волга», на которой его везли, еще не доехала до места назначения, а неприятное чувство уже появилось. Незаметно для водителя Гарик поежился. Тут и так каждодневная нервотрепка, усугубляемая манией преследования, теперь еще и это четкое ощущение, будто на тебя кто-то смотрит.
В комнате подозреваемого на одержимость воняло так, что хоть святых выноси. Воняло канализацией, дымом свалки, протухшей рыбой. После первой попытки войти туда «экзорцист» сразу вылетел вон и едва перемог рвотный спазм.
— Вы там че, не убираетесь? — спросил он хозяев.
Те стояли, удивленно глядя на Гарика. Дабы не потерять лицо, он снова шагнул в комнату.
Распятый на кровати с железными спинками, истощенный мальчишка-подросток был похож на тысячи тысяч других парней того же возраста — лет четырнадцати-пятнадцати. И кто только додумался примотать полотенцами к стальным прутьям кровати руки и ноги этой без пяти минут мумии? Что может сделать спящий доходяга? На него даже дуть не надо — сам скоро рассыплется…
В комнате витал бесплотный страх. В квартирах прежних «пациентов» Гарик не замечал подобного ни разу.
— Товарищ экзорцист! — послышался приглушенный голос хозяина из-за двери: точно так же посторонние разговаривают с дрессировщиком, вошедшим в клетку к дремлющему льву. — Вам что-нибудь нужно?
— Нет! — прошептал Гарик, надеясь, что все это быстренько закончится и ему удастся убраться отсюда восвояси.
— Так начинайте. Зовите нас, если будет нужно, мы внизу!