Душенька

Аронова Наталья

На самом деле продавец сказал, что пить вино на улице запрещено, но таким прелестным женщинам, как я, в Париже все дозволено… Париж существует для того, чтобы делать приятное женщинам!

Мы вернулись в свой номер далеко за полночь – гуляли по Монмартру, пили из горлышка молодое, пощипывающее язык божоле и жадно, как в первый раз, целовались. А утром нас уже подхватил вихрь светской жизни. Друзья-катафилы оказались… можно было бы сказать «хлебосольными», если бы все французы, в общем, не были бы скуповаты на угощение. На первом же фуршете к вину было подано блюдо с кусочками ветчины… Ровно по числу гостей. Я прыснула, взглянув на обескураженную физиономию Данилы. На другом фуршете, очень шикарном, подали канапе с анчоусами и сырную нарезку. Между тем вина было очень много, и черноглазый художник Жиль Сипрэ, написавший

свои фрески на двадцатипятиметровой глубине, употребив сверх меры, схватил меня за грудь. Хорошо, что афрофранцуженка Адель научила меня в свое время нескольким специальным выражениям… Жиль, моментально протрезвев, заявил, что это было совершенно феерично и прекрасно и он слышал такие слова только в детстве от своей бабушки. Лихая была старушка, упокой господь ее душу! А он сражен и навеки останется моим самым преданным поклонником.

Париж был прекрасен. Мир вокруг нас был прекрасен. И мы восхищались им каждый день, каждую минуту!

– Как глупо жить в одной стране! Как глупо купаться в одном море! Довольствоваться одной женщиной! Это все равно что пить всю жизнь один и тот же сорт вина! Надо непрерывно путешествовать, узнавать новое, любить жизнь и пользоваться ее взаимностью, – каждый день повторял Данила. Он уходил все раньше, а возвращался все позже, словно вихрь впечатлений подхватил нас и разносил в разные стороны.

Мне кое-что не нравилось в этом суждении, но я молчала. Я любила его. Я любила его так сильно, что знала – его измена и даже его уход не сделают меня несчастной. В конце концов, мир действительно лежал у наших ног. И Данила подарил мне его. Могла ли я быть несчастной?

Разумеется, я не оставила своих планов. Я навестила отель «Ритц» на Вандомской площади и узнала, когда начинаются занятия в Ritz Escoffier School. Правда, я так и не услышала ничего определенного насчет цены. От неизвестности я стала предполагать худшее. А деньги медленно, но неуклонно таяли. Ведь я тоже не сидела целыми днями в номере! Я открывала для себя Париж запахов и вкусов! Густые, сливочные и гнилостные ароматы сыров перемежались в моем восприятии свежим, йодистым запахом устриц и креветок… Пестрота фруктовых прилавков, нежный вкус мирабели, назойливое благоухание дынь, ежедневная чашечка утреннего кофе в бистро у собора Сакре-Кер… Огромные бельгийские вафли, ломкие, посыпанные сахарной пудрой – я грызла их, стоя в очереди на Эйфелеву башню. Настоящий луковый суп в уютном ресторанчике рядом с Сорбонной, густой и горячий, с сырным гренком сверху… А в ресторане на бульваре Клиши – бургундские улитки с соусом. Даже фастфуд казался мне роскошным, не таким, как повсюду: багеты с козьим сыром, панини с камамбером… А какие еще чудеса остались недоступны мне! Ресторан «Свадьба Жаннетты» в двух шагах от Гранд-опера, обставленный в роскошном стиле Османской империи, куда я осмеливалась только через окошко заглянуть… Ресторан «Прокоп» на бульваре Сен-Жермен – сначала я думала, что он назван в честь нашего соотечественника, но потом выяснилось, что открыл этот старейший в Париже ресторан граф Франческо Прокопио де Колтелли и завещал всегда блюсти в нем самый аристократический дух. А расположенный в центре острова Святого Людовика ресторан «Nos Ancetres les Gaulois», что значило «Наши предки галлы»? Он выдержан в средневековом духе, там играют гитары и тамбурины, там со сцены поют древние баллады и подают еду, приготовленную по старинным рецептам!

– Ты стала совсем парижанкой, Душенька, – удивлялся мне Данила.

– Да, и ты изменился. Не знаю, как мы станем возвращаться домой – я как будто уже дома…

– Ну, до этого еще далеко!

Он был беспечен, как скворец, его не волновали заканчивающиеся деньги, он не думал о будущем. Он обнимал меня, даруя мне удивительную радость, бесконечное наслаждение. Он беспокойно спал, метался, говорил и смеялся во сне. Во сне Данила продолжал жить… Я не могла заснуть, вставала у окна, смотрела на огни, пока не начинало резать глаза. И тогда я тоже засыпала, ощущая только счастье, чистое, незамутненное счастье.

А однажды он ушел и не вернулся.

Я ждала его день, два… Несколько раз звонила, но он сбрасывал звонок, а потом вообще отключился. Нет, я не сидела у окна, как безутешная вдова. Я гуляла по Парижу, ходила до тех пор, пока не переставала чувствовать под собой ног. Возвращалась в отель и падала

без сил. Ночами мне не хватало его крепких рук, и я плакала, но как-то без эмоций. Все вокруг казалось мне совершенно нереальным, как будто это происходило не со мной. Однажды утром я решилась идти в полицию, но передумала. Что я им скажу? В конце концов, Данила взрослый человек. У него паспорт, пластиковая карта… Они не обязаны разыскивать всех неверных возлюбленных. Быть может, он, как его кумир Филибер Аспер, нашел свое последнее счастье в парижских катакомбах? Или его пленила француженка, одна из этих незабудочек в черных брючках, с непременным платочком на шее? А может быть, это та миниатюрная китаянка, которой он так восхищался на вечеринке у знакомых? Она тоже катафил, их объединило общее увлечение… Или я просто стала для него обузой? Через несколько дней кто-то принес мне в отель и оставил у портье конверт с деньгами, которых как раз хватило бы на билет обратно. Кто это мог быть, кроме Данилы?

Я позвонила бабушке:

– Я возвращаюсь.

– У тебя грустный голос, девочка моя. Твои планы потерпели крушение?

– Можно сказать и так.

– А Данила?

Я вздохнула.

– Он пошел своей дорогой.

– Ну, так и ты иди своей, – весело сказала моя невероятная бабушка. – А твоя кукла Ариша с тобой?

– Конечно.

Ариша сидела на прикроватной тумбочке и смотрела на меня, как мне показалось, насмешливо.

– Может быть, пришел момент узнать, что она думает о твоей тяжелой ситуации своей очаровательной головкой? – спросила бабушка, и в трубке послышались гудки.

Что это за ребус?

«Что она думает о моей тяжелой ситуации…»

А черт ее знает, что она думает. Кукла не может думать, у нее мозгов нет.

Но голова-то есть? Ее очаровательная головка…

– Извини, Ариша, – сказала я и скрутила кукле голову. Не без труда, надо заметить.

Что-то было там, в ее безмозглой пластмассовой головешке, что-то еще, кроме зловещей изнанки глаз… Какой-то кулечек из фланели. Распоров крупные стежки, я даже зажмурилась. Что это?

Бриллиантовое ожерелье Звонарева, некогда подаренное им своей крепостной девке Арине, было у меня в руках. Очевидно, не все, не целиком – отсутствовала добрая половина бриллиантов, и три каплевидные жемчужины тоже канули в безвестность. Но тех камней, что, колюче лучась, лежали в моей ладони, было мне вполне достаточно.

У меня не было больше знакомых в Париже – кроме Мишеля Риво, о котором я не знала, где он, но которого не теряла надежды отыскать. И я позвонила Жилю Сипрэ.

– Как это загадочно! – пришел в экзальтацию художник. – Русская красавица! Русская тайна! У меня есть одна темная личность, которая может нам помочь… Завтра я поведу вас к ней. Это настоящий притон!

Утром мы отправились навещать темную личность. Я оделась в черное, нацепила темные очки и чувствовала себя заправской контрабандисткой. В конце концов, разве я не переправила в Париж бриллианты в голове своей старой куклы? Ну, бабуля, ну дала она стране угля! Неужели она не предполагала, что у меня могут быть крупные проблемы на таможне? Скорее всего, нет. И хорошо, что я не знала о контрабандных драгоценностях. Иначе бы нервничала, бледнела, краснела, норовила упасть в обморок и вызвала бы вполне закономерное подозрение таможенных служб.

Жиль Сипрэ, оказывается, умел торговаться.

– У меня арабские корни, я умею это делать, – сообщил он мне с гордостью, когда я, совершенно ошарашенная, шла по улице, сжимая в кармане плаща деньги, отсчитанные для меня темной личностью. Впрочем, это была полная дама средних лет, в квартире, которая могла быть притоном разве что для кошачьего племени, так сильно там пахло валерьянкой и кошачьей едой…

Я вошла в отель «Ритц» походкой победительницы, нашла администратора, который занимался записью учащихся на кулинарные курсы, и заплатила ему наличными.

– Мадмуазель живет здесь, в отеле? – заулыбался администратор.

– Нет, но, может быть, перееду, – нежно улыбнулась ему я.

На самом деле мне не хотелось переезжать. Роскошь «Ритца», вся его позолота, мрамор и хрусталь, больше не имела надо мной власти. Мне хотелось вернуться в свою скромную гостиницу – что-то подсказывало мне, что Данила рано или поздно придет в наш номер с видом на Монмартр.

Все мои мечты сбылись. Весь Париж, все будущее, весь огромный мир лежал у моих ног.